АСКЫР (повесть о саянском соболе)

 
СТЕПАН И АСКЫР
Вершины Саянских гор обозначились на ночном небе. Казалось, что они стали еще черней от забелевшего за ними света.
Ровный белый свет стал быстро опускаться в ущелье. На черном дне заблестела ломаная полоса реки. Красный огонь костра на скале побледнел, стал почти невидим.
У костра сидел ярославец. Один сидел Степан, без товарищей. В глухой тайге, в безлюдных Саянских горах. Бывает же, что не посчастливится… Не повезло дома, пошел искать себе счастья. Говорили люди, что в Сибири земли много, по ручьям золото копают, по рекам лес сплавляют. Всю реку, говорили, лесом запруживают. Да вон он — лес — кругом стоит; лесу, что травы, а какой в нем толк! Лес не распашешь! Рвал его Степан, корчевал, думал очистить место для запашки. Да разве вдвоем с бабой одолеешь проклятые пни да коренья. А к соседям не приступись: одно слово — кержаки.
Зло глянул Степан на тайгу. Из черноты всё зеленее и зеленее вставала тайга кругом, обступила и молчит: насупилась, пихты да ели.
— Кержаки те же! — сказал Степан и плюнул в костер.
Где-то из лесу в ущелье глухо заукала немая таежная кукушка.
— Подавилась! Кто ее за глотку держит?.. И птица тут нескладная. К черту б всё — да домой.
И таким приветливым родное село вспомнилось. И солнце не то, и елки по-другому смотрят. А улица — все дома улыбаются. Да ведь пять тысяч верст пешком не отмеришь. А на поезд где деньги взять? Говорят, золота, золота в Сибири сколько, в ручьях ведь люди моют, — чего зевать? И пристал Степан к «старателям», кустарям-золотомоям.
Опять незадача, — как ни бился Степан, только на харчи и вырабатывал. Вспомнил, что жена на заимке одна осталась. Показали Степану тропу, и махнул Степан тайгой на перевал к своей заимке.
Перевалил хребет — и вот сидит у костра, дожидается света, бросает хвойные лапы в огонь.
Пискнула в траве мышь и серым клубочком покатилась прямо Степану под ноги. За ней метнулся из” травы головастый темный зверек, не больше котенка. Он в два прыжка придавил мышь у самых колен человека.
Степан быстро прихлопнул зверька ладонью и зажал в руке. Он сам не знал, зачем это сделал, — просто так, сама рука упала. Зверек выпустил из пастншки мертвую мышь и забился, завертелся. Держит его Степан, а он вот-вот шею вывихнет — норовит вцепиться Степану в руку.
— Хорьчонок! — сказал Степан и стал с любопытством разглядывать пушистую шкурку зверька. Нет, куничка скорей — рыльце востренькое и шерсть черна.
Степан сызмала любил баловаться с ружьем был неплохой охотник и каждую птицу, каждого зверя у себя в лесах знал с виду и по имени.
Повертел, повертел зверька, оглядел со всех сторон.
— Нет, и не куничка, больно шуба богатая! Кто же ты таков?
И вдруг во весь голос крикнул:
— Соболь!
Зверь с перепугу сильнее рванулся в руке.
— Ага, признался! — сказал Степан. — Вишь, гладкий какой! Даром, что маленький еще. Да ты меченый, рукавичку надел!
Левая передняя лапка зверька до сгиба была белая.
— Ну, франт, ну и франт! Ай шуба! Как я тебя сразу-то не признал. Аскыр и есть.[19]
Соболенок, изловчась, тяпнул-таки его за палец, и Степан поневоле разжал руку.
Зверек упал наземь, мячиком подскочил и пропал в траве.
Степан бросился за ним.
— Стой, стой, шельма!
Да куда там! Зверька и след простыл. Из-за гор вырезался огненный край солнца. На минуту Степан ослеп: в глазах пошли красные, синие, желтые пятна.
Степан потер глаза и весело глянул на тайгу.
— Вот они где, деньги-то! — сказал он вслух. — Так по тайге и бегают.
Обвел Степан взглядом всю тайгу, что было видно, и подумал: «Сколько тут этого соболя насажено! Ружьишко б справить, собачонку какую ни есть да пристать к кержакам. Клад из этого места можно выволочь. Сидел я тут дураком, счастья своего не видел!»
Кинул Степан узелок на спину и быстро зашагал в гору.
А маленький Аскыр сидел в это время под кедром, мелко дышал и дрожал всей шкуркой от страха.
В РОДНОЙ ТАЙГЕ
Степан ошибся в расчете. Кержаки не захотели принять его в артель. У него не было ни ружья, ни собаки, ни капканов. Он был новичком в тайге. Что ж из того, что он умел метко стрелять! Кержаки — народ расчетливый и хозяйственный, — голый новосел им не товарищ.
Степан попробовал счастья в других деревнях. Но тамошние артели совсем его не знали. Глухое было место тогда — Саяны. Никто не решался жить в немой, как могила, тайге с чужим человеком. Кто его знает, что у него на уме?
Подошла осень. Кержаки ушли в горы соболевать.
Скрепя сердце Степан остался в заимке перебиваться с хлеба на квас.
А в тайге в это время рос и нагуливал шерсть молодой Аскыр.
В то утро, когда он попался Степану, он был еще совсем неразумный детеныш. Тогда он только-только покинул соболюшку-мать и двух маленьких братьев. Первый раз пошел он на охоту без матери, хотел поймать мышь и сам чуть не остался в руках у Степана. Горячий, задорный зверек в то время так рвался за всякой дичью, что маг угодить прямо в горящий костер.
Но молодые звери в тайге растут не по дням, а по часам. Чему научились его предки — всё уже было у него в крови отроду. Лапы сами делали прыжки, чутье неудержимо тянуло туда, где пахло дичью, тело сплющивалось и изгибалось, когда грозила беда.
Схватят зубы ядовитую жабу, но рот сам с отвращением выплюнет вредную пищу. Язык его говорил ему: «Этого соболь не ест!» И он с отвращением тряс острой мордочкой.
Весь его соболиный род был хищники. И сам он с первых дней знал, как ему быть при встречах. Если зверь слабей тебя, — поймай и съешь. Если он с тобой одной силы, — дерись с ним, прогони или убей. А если сильней тебя, — уноси ноги.
Так же, не раздумывая, молодой зверек выучился пользоваться шубкой-невидимкой. Подкрадывался ли он, нападая, или прятался, убегая, — он безошибочно выбирал места, где самый острый глаз не мог разглядеть его темного меха среди бурых комьев земли стволов и скал.
И вот, к осени, к тому дню, когда Степан проводил завистливым глазом уходящих в тайгу охотников, Аскыр уже стал взрослым соболем. Не всякий ястреб днем и не всякая сова ночью решились бы теперь напасть на него. Он уже умел постоять за себя. Он был и смел и осторожен.
 
Теперь под длинным блестящим волосом его легкой летней шубки отросла густая и теплая ость. Шкурка вошла в полную цену.
Не прошло и двух недель, как Аскыру пришлось спасать ее от охотника.
Случилось это вот как.
Раз утром, возвращаясь с ночной охоты, Аскыр напал на след другого соболя. След был свежий. Аскыр сейчас же побежал по нему.
Скоро он нашел место, где чужой поймал и растерзал рябчика; от птицы остались только кровавые перья. Такого дела Аскыр не мог стерпеть. Если у него под носом переедят всех рябчиков, то что же ему останется? Аскыр считал, что все рябчики в тайге — для него. Вора нужно поймать и истребить. И он пошел искать. След привел его к дереву и шел выше, вдоль ствола. В дереве было дупло. В дупле отдыхал чужой соболь после сытного обеда.
Аскыр стал быстро взбираться по дереву.
Другой соболь выскочил из дупла, ловко перескочил через голову Аскыра, винтом по стволу сбежал на землю.
Аскыр приостановился. Он услышал слишком еще памятный ему запах — запах матери. Еще недавно он тыкался мордой в ее пушистый живот, отыскивая соски.
Жалеть и раздумывать Аскыр не умел. Он был хищник. Кто одной силы с тобой, — прогони того или убей.
Аскыр кинулся вслед за соболюшкой и скоро настиг ее на ровном месте под темными пихтами.
Начался бой.
Соболюшка-мать была рослей и опытнее. Но она была стара; зубы ее притупились, она стала задыхаться.
Аскыр был ростом меньше, но ловчей, а главное, — он был молод. В нем была еще свежая ярость.
Соболюшка стала сдавать. Клочья шерсти так и летели из нее во все стороны.
Бойцы то отскакивали, то свивались в клубок и катались по земле. Аскыр всё старался ухватить соболюшку за горло.
Вдруг оба зверька отскочили в разные стороны и проворно вскарабкались на деревья. В ближних кустах раздалось шумное дыханье, и на площадку перед пихтами выскочил большой зверь. Уши на голове у него стояли торчком, язык вывалился из пасти, круглые глаза следили за соболюшкой.
Соболюшка вскарабкалась на толстый сук и, почувствовав себя в безопасности, стала уркать и сердито пырскать на зверя. Зверь поднял морду и громко, отрывисто залаял.
Аскыр прижался к суку другой пихты, за несколько метров от соболюшки. Он в первый раз видел собаку и очень боялся ее.
Время проходило, а собака всё сидела под деревом и, не спуская глаз с соболюшки, отрывисто лаяла. Аскыр подумал: «Улизнуть бы! Что, если тихонько сползти по стволу и незаметно юркнуть в кусты?»
Вдруг он услыхал сзади чьи-то осторожные, но тяжелые шаги. Аскыр повернул голову и совсем близко от себя увидел человека.
Охотник поднял ружье и прицелился в соболюшку.
Короткий хлесткий удар стегнул Аскыра по ушам.
Перепуганный Аскыр мгновенно соскочил с дерева, шмыгнул в кусты и стремглав помчался по тайге Он не останавливался до тех пор, пока не выбежал к реке.
Тут он забился в узкую щель между двумя острыми скалами.
В щели он сидел до самой ночи… Никто его не заметил.
Нередко потом Аскыр слышал в тайге громкий лай собаки и короткий гром выстрелов. Но ни разу больше ему не пришлось встретить соболюшку-мать.
Наступила зима. Исчезли змеи, лягушки, скрылись бурундуки — маленькие земляные белки с пятью черными полосками на спине, улетели перелетные птицы. Аскыру становилось голодно, — дичи осталось мало в тайге. Рябчики всё больше держались по высоким деревьям. Там за ними Аскыру было не угнаться. Правда, глухари часто опускались в снег, но он не смел еще нападать на этих больших и очень сильных птиц.
Аскыр поднялся вверх по склону горы, туда, где низенькие деревья росли редкими кучками. Там он нашел спустившихся с вершин белых куропаток и скоро научился ловить их в снегу. Он выслеживал, где они зарывались в снег, и сам, нырнув в пушистый сугроб, бежал под снегом, как крот в земле. Добежав до места, выскакивал и кидался на спину ошеломленной птице.
Наконец и куропатки куда-то исчезли. Аскыру опять пришлось спуститься в тайгу. Он подстерегал белок на земле, ловил на снегу мышей и мелких птиц. Чем дальше в зиму, тем голодней становилось соболю.
А в конце зимы Аскыру пришлось идти на небывалое еще дело.
Он жил теперь под востряками — голыми, острыми скалами над рекой. Тут, после неудачной ночной охоты, он увидел крупного старого беляка. Заяц сидел под кустом дикой смородины и аккуратно обгладывал кору.
Аскыр легкими, волнистыми прыжками стал приближаться из-за камней к зайцу. Изредка он останавливался, поднимался передними лапами на камень и осторожно выглядывал.
Беляк не чуял беды и спокойно жевал кору.
Но вот камни кончились. Аскыр нырнул под снег и вынырнул за спиной у зайца. Секунду он потоптался на месте, убил под ногами снег и прыгнул с твердой опоры.
Почти в тот же миг прыгнул и заяц. Передние лапы Аскыра задели его по ляжке, но соскользнули. Громадными прыжками заяц помчался к камням.
Аскыр кувырнулся в снег, поднялся и жадными глазами проводил уходившего беляка. Где же его догнать!
Встревоженные зайцем, вскочили отдыхавшие на востряках кабарги, маленькие — с козленка ростом — безрогие олени. Они пугливо озирались, ожидая увидеть внизу крупного хищника. Но там никого не было. Аскыр был от них за кустом, они не могли его заметить.
Кабарги скоро успокоились и разбрелись по скалам. Одна из них спустилась и подошла к кусту, за которым прятался маленький хищник. Аскыр видел, как ловко она разгребает тонкими, точеными ногами снег, вырывает корешки копытцами и хрустит острыми зубками.
Кабарга подошла к нему совсем близко.
Аскыр не раздумывал. Высокая спина кабарги была от него на расстоянии прыжка.
Он прыгнул.
Кабарга прянула. Аскыр всеми когтями вонзился в шерсть, в кожу, а зубы сами впились кабарге в затылок. Аскыр учуял кровь. Кабарга пошла чесать со скалы на скалу брыком, скоком. Соболя бросало из стороны в сторону. Он повисал на зубах и снова цеплялся лапами, наспех грыз живое мясо, — натолкнулся на тугую крепкую жилу.
Аскыр рванул ее зубами в тот миг, когда кабарга оттолкнулась от скалы и прыгнула на чуть заметный выступ обросшего мхом угловатого утеса. Это был последний прыжок горного скакуна.
Кабарга не допрыгнула до утеса. Ее голова сникла, и она, кувыркаясь, полетела в пропасть.
Когда оглушенный Аскыр вылез из-под нее на дне ущелья, кабарга уже не дышала.
Десять дней пировал Аскыр. Он понаделал себе нор в снегу под камнями, каждую ночь выходил и до отвала наедался мясом.
А днем, когда, сытый и довольный, он крепко спал в своем теплом логове, на труп кабарги слетались таежные птицы. Рыжие сойки, с ярко-голубыми перышками на крыльях, дрались на падали с крапчатыми кедровками. Кругами спускался с высоты ворон и разогнав пернатую мелкоту, важно усаживался на добычу. Но и он поспешно взлетал, когда из-под камня показывалась усатая мордочка Аскыра. Все боялись маленького смелого хищника.
 
Так встретил Аскыр первую весну своей жизни. Пришла пора искать себе подругу. Он целыми днями рыскал по тайге, бился со всеми встречными соболями и бегал за всеми молодыми соболюшками. С первым теплом повылезло из-под снега спавшее зимой зверье, начали возвращаться птицы. Тайга с каждым днем оживлялась, дичи попадалось вволю. Теперь не слышно стало выстрелов. Аскыр был сыт и счастлив.
А Степан с семьей к весне дожевал последний свой кусок хлеба. Ему ничего не оставалось больше, как поступить в работники к богатому кержаку.
Так он и сделал.
 
В ДОРОГУ
Чернее дегтя густая темь сентябрьской ночи. Хоть глаз коли, не разглядишь близких гор, темной тайги на склонах, маленькой кержацкой деревушки в сырой низине.
Спят ночью кержаки, наглухо «закутав» окна ставнями, задвинув крепкие засовы на дверях. Тайга кругом, в тайге — зверя сила. Смелеет ночью зверь, вылезает из тайги, к самому подходит пряслу и глядит: все ли спят; нельзя ли, просунув в дыру косматую лапу, когтями рвануть чего-нибудь?
Все убрались по домам, все спят. В одной только избе сквозь щели ставен — свет.
В просторной и чистой избе собралось пять кержаков.
Один в домотканой рубахе без пояса. Он старший здесь. У него седая борода и темные, клочьями шерсти нависшие брови. Он сидит, обеими руками грузно опершись на лавку, широкий и коренастый, как пень столетней пихты.
Остальные четверо в грубых шабурах,[20] подпоясанных узкими ремнями. На ногах бродни[21] с голяшками выше колен. Все они вооружены: на ремнях — длинные ножи в прямых деревянных ножнах, в руках — ружья. Они стоят и молча ждут.
Старик приподнялся с лавки, повернулся лицом к образам, прочитал молитву. С темных образов угрюмо глядели на него черноликие кержацкие боги. — Ну, с богом! — молвил старик, тяжело опускаясь на лавку. — Ступайте, женщин покричите — припасы донести поможут.
И пока в горнице бабы собирали мужей в путь, он подозвал молодого охотника и начал строго:
— Ты, паря Стёпша, — гляди ж, не выдай! Отдал я тебе и Пестрю и винтовку. Так и спросится с тебя. Смотри! У старших ума набирайся.
Степан покорно слушал старика. Он не мог еще опомниться от привалившего ему счастья: наконец кержаки взяли его в свою артель!
Вышло это неожиданно. Весной Степан нанялся работником к старшему артели, к старику. Чтоб взяли его в артель, нечего было и речь заводить.
Но под осень со стариком случился припадок Руки и ноги совсем было отнялись. Напрасно его парили в бане и окатывали студеной водой: ему становилось’ все хуже.
Старик совсем собрался было помирать, но оправился. Силы опять вернулись к нему. Но об охоте нечего было уж думать. Поддалось здоровье. Старик с трудом двигался, в груди у него что-то будто лопнуло, дыхание вырывалось с хрипом и свистом.
Сыновей у него не было, некого было поставить вместо себя в артель. А дохода упускать старику не хотелось.
За лето он пригляделся к Степану.
У Степана золотые руки. Степан здоров и вынослив, хвастает, что меткий стрелок. Поставить бы вместо себя, да вот беда — Степан не кержак.
Старик недолго раздумывал. Сказал Степану: «Хочешь в артель — молись по-кержацкому, из трех добытых соболей двух отдавай хозяину. За это дам тебе ружье свое, капканы, собаку и место в артели. А семья пусть живет в боковушке на хозяйском дворе, на хозяйских харчах».
Степан в бога плохо верил. Раздумывать долго не стал и вошел от хозяина в артель.
Сборы были кончены. Охотники простились со стариком. Степан отодвинул засов и распахнул дверь на двор.
Шарахнулся зверь от прясла, полез, косматый, прятаться в тайгу. Смутно чуя врага, ворчали, сбегаясь к крыльцу, остроухие лайки. Но, поняв, что хозяева собрались на охоту, забыли о враге, запрыгали и завизжали.
Взвалив на плечи груз, охотники и их бабы, крадучись задами, потянулись к реке.
Груз был тяжелый. Артель отправлялась в дальнюю тайгу месяца на полтора-два, на осеновку. Запасу брали на каждого: сухарей по три пуда, крупы, масла, чаю полкирпича, сахару, соли, спичек. Белья смену, штаны, шапку, полотенце, портянки. Да провианту: свинцу фунтов по шесть, пороху фунт, пистонов. Всего на каждого брали пудов больше шести.
Ноги вязли в грязи. Степан поскользнулся, шумно ввалился в яму.
Все разом остановились. Слушали: не разбудил ли кого из деревенских?
Кержаки боялись «сглазу». Все приготовления к отъезду и день его держали в тайне. Дрожали, как бы в последнюю минуту не сплошать.
В избах спали крепко, ничего не слышали.
Дошли до реки, склали всё в две лодки, на досчатые настилы, и прикрыли пологами, чтобы водой не замочило.
Степан весело простился с женой:
— Прощай, Матрёна! Жди к зиме!
Он лихо вскочил в закачавшуюся лодку.
Артель тронулась вверх по реке.
 
ПО ШИВЕРАМ [22]
Стремительная горная река, круто обогнув скалы, гнала свои мутные волны по широкому плёсу. В середине его вода вдруг, словно взбесившись, принималась плескать и кружиться, волны с ревом кидались в берега, плевали в них грязной пеной и, крутясь, отскакивали назад.
Так бурлили они метров тридцать, а дальше разом утихали и с полкилометра — до нового загиба — опять быстро мчались вперед, унося на себе легкие комья пены.
Из-за скалы вышли две лодки. Они шли против воды бечевой. Каждую тянул один человек, идя по берегу; другой, сидя в лодке, управлялся шестом.
В первой паре тянул низкорослый, весь широкий, рябой Маркелл; в лодке сидел его брат, старший артели, бородатый Ипат. Во второй управлялся шестом Степан, тянул рыжий Лука.
Лодки приблизились к ревущему порогу и остановились. Люди переменились местами: кто тянул — перешел в лодку, кто сидел — взялся за бечеву. И без передышки двинулись вперед.
Бечева сильно резала Степану плечо и грудь. За три дня пути он исхудал, кости проступили, глаза ввалились. Болело всё тело.
Передняя лодка заплясала на бешеных волнах. Согнутая спина Ипата бурым пятном маячила перед глазами.
 
Через минуту бечева резко дернула плечо Степана и напряглась. Он всем корпусом подался вперед, выбросил руки и медленно, упорно шагал, пружинисто сгибая ноги. Бечева всё глубже впивалась в тело.
— А-а-а! — донеслось до Степана сквозь гул воды. Кричал Лука из лодки, но что — невозможно было разобрать.
— Чего?! — гаркнул Степан, сколько мог из сдавленной веревкой груди. В голове у него помутнело от натуги.
— Смаривай! — донесся голос снизу.
Лука давал знать, чтобы Степан ослабил бечеву: лодка шла прямо на камень.
Степан не сообразил сразу. Его рвануло, сбило с ног и поволокло по каменистому берегу к воде. Над самым обрывом он успел упереться обеими руками в большой камень и повис над бурлящей рекой.
На одно мгновенье он увидел под собою неистовую пляску волн. Волны, подскакивая, обнажали острые камни на дне.
Степан успел только подумать: «Смерть!»
И сейчас же бечева, захлестнув его голову, повернула его лицом к берегу.
Он увидел теперь над собой утес. С голого камня — совсем близко от Степана — свесилась человеческая голова. Голова была вытянута огурцом и вся почти обросла шерстью. Левый глаз вытек, и на его месте была кровавая круглая болячка. Единственным своим глазом голова неподвижно смотрела на Степана. Черный рот улыбался.
Всё это Степан успел заметить в один миг.
Резким движением он высвободился из-под бечевы.
На помощь ему бежал уже Ипат. Он перехватил бечеву, помог Степану и сам повел лодку через порог.
Степан взглянул на скалу. Там торчал только одинокий куст можжевельника. Головы не было.
Кержаки ругали его за неловкость, а он всё еще никак не мог очухаться.
«Померещится же такое! — раздумывал он. — Три дня в тайге, живого человека слыхом не слыхать, а тут этакая харя!»
Он решил ничего не говорить кержакам о своем видении: подумают, — рехнулся.
К полудню сделали привал. Сеткой наспех наловили рыбы, сделали «опал»: прямо в костер покидали рыбу, опалили и спекли. Содрав кожу с чешуей, солили и ели.
— Ты слушай крику-то, — наставительно говорил Степану Ипат. — К самой Горелой подходить станем, так разве такие шиверы пойдут? Кипяток! Еще хлебнем морцовки-то.
Скоро у кержаков разговор перешел на другое.
— К дружку бы завернуть, — обратился Ипат к брату. — Не видать его нонче на берегу-то.
— Небось сам заявится, — отвечал Рябой.
— Про Горелую попытать.
— Сами увидим, занята аль нет. Нечего нам с ним разговоры разговаривать! — ворчал Рябой.
В это время близко от охотников за кустами яростно залаяла собака.
— Гляди вот, — закончил Рябой, — наверняк твой одноглазый дружок пожаловал. Гони ты его!
— Твоя напала! — сказал Ипат Степану. — Запрети собаку.
Степан крикнул в кусты:
— Цыц, Пестря! Подь сюды!
Из кустов выскочил пестрый кобель. За ним показался приземистый человек с большим суком в руке, которым он отбивался от собак.
Степан вздрогнул так сильно, что горячий чай плеснул ему из кружки на руку: он мгновенно узнал вытянутую огурцом голову, одноглазое лицо в шерсти.
— Чай да сахар! — неожиданно тонким голосом пропищал черный волосатый рот. — Опять в наши края, дорогие гости? Сейчас только дымок ваш заприметил. Дай, думаю, дойду спрошу, не надо ль чего: провианту там, аль спирту? Надолго, поди, в тайгу-то? На осеновку, аль за одним и на зимовку?
— Беседуй, Нефёдыч, — прервал Ипат словоохотливого пришельца. — Провианту не потребуется, — с полишком брали. А вот поведай нам, соболь нонче доспел ли и какие артели вперед нас прошли?
— Можно и про соболя и про артели. Нам для хороших людей не жалко, — вкрадчиво говорил Одноглазый. Степан со страхом смотрел, как глаз его, маслено поблескивая, перебегая с охотника на охотника, остановился на нем.
— Зверь весь уже, слыхать, выкунел: и белка, и горносталь, и соболь. А промышленного люда тоже дивно прошло на белки.[23]
И на лодках заходят и на конях, слышь, заезды делают.
Охотники переглянулись. Рябой сердито сплюнул в костер.
Ипат будто равнодушно спросил:
— Которые и на Горелую забралися?
— На Горелую? Запамятовал я чего-то…
Степан видел, что Одноглазый хитрил, может быть, ждал еще вопроса.
Кержаки молчали.
Степан старался угадать: откуда взялся этот одноглазый, заросший шерстью, как зверь? Кругом на сотню верст безлюдная тайга. Что он делал там, на утесе? Отчего он всё знает в тайге? Почему он скрывает про Горелую, куда Ипат ведет свою артель?
Ответов на эти вопросы не было.
— Емельян Федосеич что же нынче не с вами? — расспрашивал Одноглазый. — Уж не вы ли, человек молодой, от него будете? — уставился он на Степана.
— От него в артель вступил, — ответил за Степана Ипат. — Занемог Емельян.
Одноглазый стал расспрашивать о деревенских делах. Отвечал ему Ипат.
Только когда охотники допили чай и собрались продолжать путь, Ипат сказал:
— Так ежели какая артель на Горелую станет пробираться, ты, Нефёдыч, скажи им, что-де мы там отаборились.
— От дурной! — притворно спохватился Одноглазый. — Совсем было из головы вон! Ведь на Горелую-то еще вчерась минусинские ребята прошли.
— Ястри тя! — прорвало вдруг рыжего Луку — Чего же ты, дьявол одноглазый, в прятки-то прикидываешься? Сам же ты туда их послал!
— Зачем посылать, — степенно отвечал Одноглазый. — Сами пошли. «Нынче, — говорят, — зверь у нас кругом обловился, а у вас тут, наслышаны мы, на Горелой рясно[24] соболя родится».
— Асмодей ты! — ругался Рыжий, сталкивая лодку в воду. — Своих на наше место поставил!
Одноглазый, словно не слыша, как его честят, ласково зазывал:
— Назад будете, нас не забудьте! Добрым людям всегда рады… Соболей продать или там спиртишка понадобится, — на всем ответ держим!
— Ладно, — сказал Ипат и стал спихивать лодку. За первой лодкой спустили и вторую. Теперь берег был ниже, тянуть было ловчей, и лодки плавно шли вдоль пологого берега.
— Скажи ты на милость, Лука Фомич, — спросил Степан Рыжего, — и откуда это пугало в тайге взялось?
Во всё время пути кержаки почти не разговаривали со Степаном. Они считали его ниже себя: он ведь был новичок в тайге, к тому же от хозяина в артели и, значит, им не ровня.
Но в этот раз Луке самому, видно, не терпелось поговорить.
— С царской каторги беглый. На воле, слышно, харчевню держал, проезжих купцов чистил.
— Откуда он про тайгу-то всё знает?
— Зимовщик он здесь, «дружок», по-нашему. Место такое выбрал, — татарин ли, русский — всяк мимо него в тайгу заходит. Провиянт держит, самосядку. Одно слово — паук таежный.
Лука сердито налег на бечеву и продолжал, точно сам с собою, говорить:
— Нет, врешь, нас не опутаешь! Мы себе место в тайге найдем. Зубы поломаешь, волк!
— А на Горелой разве уж и места не хватит с минусинскими-то? — спросил Степан. Он слышал про Горелую, — на этой большой горе несколько лет уже как промышляла артель старика Емельяна.
— Сунься к им! — опять, словно про себя, сказал Рыжий. — Сурьезные ребята.
— Поглядывай! — крикнул впереди Ипат.
Лодки подходили к новой шивере. Река грозно гудела на перекате.
Степан вспомнил, как его давеча чуть не утянуло в бурлящий поток, и крепче перехватил шест. Разговор сам собою оборвался.
Уже стемнело, когда артель, натягиваясь из последних сил, дотащилась до удобного для ночевки места. Но и тут до смерти уставшим охотникам было не до разговоров. Кержаки только наспех обсудили, куда им теперь направиться, раз Горелая уже занята.
Решили идти протокой и стать на Кабарочьих Востряках.
Кабарочьи Востряки были те самые острые скалы, где Аскыр одолел кабаргу. Больше года назад Степан впервые встретился там с Аскыром.
НА КАБАРОЧЬИХ ВОСТРЯКАХ
Лето Аскыр провел спокойно.
Ни разу больше ему не случилось встретиться с человеком. Выстрелов тоже не было слышно. Тайга, как дикий зверь, зализывала свои раны.
На место убитых зверей и птиц народились новые звери и птицы. Черные плешины кострищ затянуло травой. Над пустыми местами, где люди срубили лесины, соседние деревья протянули свои густые ветви. В тени под ними пробился из земли жесткий мох. Мхом обросли еще свежие пни, мох скрыл под собою следы человеческих ног.
Всё лето Аскыр наедался до отвала. Он научился разыскивать хитро спрятанные в траве и в листве птичьи гнезда. Птенцы и яйца были для него лакомством.
Он забирался в густые крепи и разыскивал там беспомощную подлинь — линяющих рябчиков и других птиц. Крылья с поредевшими перьями не спасали их теперь от быстрого хищника. Неопытные молодые зверьки и только еще подлётывающие птицы до самой осени то и дело попадались ему в зубы.
Осенью на Аскыре снова отрос теплый густой подшерсток. Его темная шубка стала еще пышнее и роскошнее, чем в прошлом году. Под ней ровным слоем лежал жирок. Голод и холод зимы не были теперь страшны ему: жирок и греет и кормит в черный день. Ночью Аскыр рыскал по тайге. Днем спал в валежнике в дуплах, под камнями и в других укромных местах, которых так много в тайге.
Уже вершины невысоких гор присыпало снегом и стая за стаей проносились над ними перелетные гуси, когда Аскыр снова почуял близость людей. Стук топора донесся до него как-то на вечерней заре.
В ту же ночь Аскыр ушел выше по склону горы, подальше от опасного места.
Артель добралась по реке под самые Кабарочьи Востряки. Охотники вытащили лодки на берег и принялись за устройство стана.
Степан только диву давался, с какой быстротой разбили кержаки палатку «по-амбарному», заготовили дров, сколотили на деревьях крытый лабаз для запасов и провианта.
Когда жилье было готово, кержаки оставили Степана сторожить и все трое ушли в тайгу добыть побольше мяса впрок.
Два дня только и было Степану дела, что кормить привязанных к деревьям собак да готовить себе нехитрый таежный обед.
На третий день под вечер охотники вернулись. Они приволокли на себе тяжелые мешки, набитые мясом двух крупных самцов изюбрей.
Степану сильно хотелось узнать, где успели добыть его товарищи этих таежных оленей. Степан знал, что это зверь сторожкий и пугливый.
Но на все расспросы Степана ответил только рыжий Лука: «зюбрей» подманили на голос, на трубу.
Без лишних слов и проволочек мясо было нарезано, высушено, посолено и сложено на лабаз. Теперь можно было приниматься за соболёвку.
На следующий день все четверо охотников чуть свет разошлись от стана в разные стороны.
Степан один медленно брел по тайге. Пестря давно куда-то исчез.
Ночью был дождь. И без того темные стволы пихт и елей стояли совсем черные. С земли несло сырым перегноем. С ветвей капало за ворот. Ноги путались в густой, полегшей на землю траве.
Степан шел с ружьем наготове. На каждом шагу можно спугнуть зверя или поднять птицу. Вглядываясь и вслушиваясь, Степан осторожно подвигался вперед.
Время проходило, а ему не повстречалось ни одно живое существо.
«И куда они все подевались, — думал Степан, — хоть бы на смех ворона каркнула!»
Серенький осенний денек нагонял тоску. Неподвижно кругом стояли темные сырые деревья.
Сзади раздался треск сучка. Степан быстро обернулся и взвел курок.
Слышно было, как по чаще кто-то пробирается.
«Большой зверь прет! — успел подумать Степан. — Уж не медведь ли?»
Густой еловый молодняк раздвинулся, из него выскочил Пестря.
Пес молча глянул умными глазами в глаза Степану, как спросил: «Ну что, идешь?»
И сейчас же, одобрительно вильнув хвостом, опять юркнул в чащу: «Иди, иди, — я своим делом занят!»
Степан опять остался один.
Налетела легкая стайка синиц. Черноголовые птички рассыпались по веткам, зашмыгали в хвое, поцыркали, полазали — исчезли.
Тайга поднималась в гору. Чаще стали попадаться кедры. На одном из них неожиданно блеснула пара чьих-то быстрых глаз, закачалась ветка.
Степан разом встал, вскинул ружье к плечу. Ждал, когда зверек покажется. Может, соболь?
Время шло, ружье начало дрожать в руках. Ветка давно перестала качаться.
Никто не показывался.
Степан обломил сучок, швырнул им в кедровую ветку.
Никого!
«Почудилось», — решил Степан. Пошел дальше.
Черная с красным головка птицы высунулась из-за ствола, белесый глаз слепо уставился в лицо. Дурным голосом закричала желна — черный большой дятел.
С резким криком сорвались над головой крапчатые кедровки.
— Тьфу ты, леший! — вздрогнув, выругался Степан. — Молчат — тоска берет, заорут — мороз по коже. Экая жуть таежная!
Вдруг тявкнул раз и два, залаял Пестря.
«Напал! — радостно подумал Степан и заспешил напрямик через чащу на голос. — На кого бы только: на соболя, на векшу или еще?..»
Лай прекратился, слышалось только редкое, с правильными промежутками тявканье.
«Ну, значит, посадил. Только б маху не дать теперь!».
За деревьями мелькнула белая грудь собаки. Прячась за стволами, Степан бесшумно подошел к ней и остановился поодаль.
Пестря сидел и, подняв морду, пристально глядел вверх, на сучья. Время от времени он делал движение, точно собираясь подскочить, и каждый раз при этом тявкал.
Степан увидал на суку над ним темное тело зверька. Приглядевшись, различил пышный хвост, острое рыльце. Ёкнуло в груди: «Соболь!»
Зверек сердито урчал и пырскал всякий раз, как Пестря делал попытку подскочить.
Степан поднял ружье, но сейчас же снова опустил его: «Далеко!.. Надо наверняка. Он теперь только на Пестрю глядит, всё равно не заметит…»
Тщательно выбирая место, куда ступить ногой, затаив дыхание, Степан сделал еще шагов десяток.
Пестря на мгновение оторвал взгляд от соболя и метнул глазами на хозяина, будто приказывал: «Куда прешь? Бей!»
Степан положил ружье на сучок, прицелился в голову зверьку и нажал спуск.
Сквозь дым видно было, как Пестря кинулся вперед. Перескакивая через пни и валежник, сам Степан уже мчался к упавшему зверьку, что-то дико кричал и размахивал ружьем.
Но Пестря был хорошо обучен прежним хозяином. Он только раз давнул горло соболю и отскочил в сторону.
Минут десять прошло, и Пестря давно уже снова рыскал по тайге, а Степан всё еще гладил и разглядывал мягкую шерстку зверька. Вблизи он не казался таким темным, как на дереве. Сверху на нем мех был желтовато-бурый, а если дунуть на него, — он раздастся, и ясно виден светлый серо-желтый подшерсток.
«Лиха беда начало! — говорил себе Степан. — Теперь как пойдет, — только шкурки считай!»
И, правда, пошло. Не успел он бережно завернуть убитого зверька в тряпицу и спрятать за пазуху, как невдалеке опять затявкал Пестря.
В этот раз он сторожил белку. Степан и ее убрал к себе за пазуху.
А к вечеру, когда он, голодный и усталый, вернулся на стан, у него была богатая добыча: два соболя, шесть белок, колонок — рыжий таежный хорек — и на ужин два рябчика.
Оказалось, он принес больше всех.
— Фартит тебе, паря, — говорил рыжий Лука, — мне вот только белки встретились. В охоте первое дело — фарт. Дайко-ся взглянуть, каких добыл.
— Этот «меховой», — сказал он, рассмотрев первого из убитых Степаном соболей. — Рублёв сорок за него возьмешь, а не дурак будешь — и все полсотни. А этот вот — «хвост», за этого от силы рублев двадцать дадут.
Второй Степанов соболь был бусенький с рыженькой мастью, куда желтее первого.
Степан только тут узнал, что соболя делятся на сорта по пышности меха и темноте его окраски. Дороже всего целятся темные шкурки — «головка».
Очень редко — как большое счастье для охотника — попадается еще высший сорт «головки» — вороной соболь. За него скупщики дают вдвое больше, чем за простую «головку», — рублей до трехсот.
«Попался б один такой вороной, — думал Степан, засыпая в ту ночь в палатке, — и дело с концом: до Москвы с лихвою хватит».
Во сне он видел в ту ночь Москву.
НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА
Скоро Степан понял, как много значит для охотника «фарт».
Проходили дни за днями. Он с утра до ночи рыскал с Пестрей по тайге, то взбираясь на кручу, то спускаясь в долины. Но ему не удалось больше поднять ни одного-соболя. Даже белки стали попадаться редко. С каждым днем Степану не везло всё больше и больше. Если дело и дальше пойдет так, он вернется в деревню таким же голышом, каким вышел из нее.
Быстро подходила зима. По ночам стали выпадать «переновы» — пороши. По утрам, выходя из палатки, Степан слеп от блестящего снега. Если день выдавался теплый, снег в тайге стаивал к полудню. В холодные дни он так и оставался лежать на земле и на деревьях.
Когда снег «углубеет», — осеновка кончится и артель вернется в деревню.
Степам брал с собой запас сухарей и пропадал со стану до самой ночи. Он поднимался каждый раз всё выше по склону горы, — Лука говорил, что «головка» чаще встречается на вершинах.
Один раз он задержался в тайге до темноты. День был хмурый, ветреный. То и дело моросил дождь или принимался падать мокрый снег. Белую голову горы заволокло тучами. К вечеру налетела буря. Сумерки быстро сгущались в ночь.
Степан выбрал место для ночевки в заветёрках под скалой. Костра развести не удалось, — дрова разбрасывало бурей.
Буря перешла в ураган. Небо точно лопнуло: потоки ледяной воды обрушились на голову. В темноте Степан слышал, как мимо него неслись вниз по круче целые реки, слышал, сквозь гул воды, как с треском падали громадные деревья и стонала, металась невидимая тайга ураган над ним ревел, как тысяча разъяренных быков, и всю ночь, едва на минуту затихал его рев, где-то вверху жалобно вперебой гоготала стая запоздалых гусей.
Степан сел рядом с собакой и крепко прижался к ней, чтобы хоть немножко согреться. Собака тоже дрожала всем телом. Еще с вечера они оба промокли насквозь. Через скалу над их головами хлестали потоки воды, и их то и дело обдавало холодными брызгами. Изредка в скалу ударяли тяжелые камни, и тогда скала вся содрогалась, и казалось, вот-вот рухнет им на голову.
Только к утру, наконец, утих ураган. Когда рассвело, Степан не узнал тайги вокруг себя. Потоки воды унесли с собой весь валежник, бурелом и мусор. Поредевший кедрач походил на расчищенный сад.
По небу бежали клочья разорванных туч. Белок почернел. Снег остался только на самой его вершине. Степан вылез из-под скалы и, стуча зубами, стал ломать кедровые ветви. У него был с собой коробок серных спичек. Всю ночь Степан держал его под мышкой. В коробке нашлось несколько неотсыревших спичек. Только бы удалось осушить и запалить мокрую хвою кедровых веток! Тогда можно будет обогреться у костра.
Плохо пришлось в эту ночь и Аскыру. Он жил в том же кедровнике, только еще гораздо выше по склону горы. Ночью он отсиделся в дупле. Он не вымок и не так закоченел, как Степан. Зато его сильно мучил голод. Только с рассветом решился он покинуть дупло и отправиться на поиски пищи.
Долго и напрасно рыскал он по кедровнику. Ливень будто вымел и всю дичь вместе с валежником и буреломом. Запах сырости убил все другие запахи.
Наконец нос его уловил дух мокрого птичьего пера. Аскыр всё время тянул носом воздух, чтобы не потерять след. Чутье вело его к поваленному бурей кедру. Птица была по ту сторону лежащего дерева.
Бесшумно, как кошка, Аскыр вскочил на толстый ствол кедра. Сквозь ветви он увидал на земле большого чернобурого глухаря. Глухарь ощипывал хвою с ветки.
Как ни голоден был Аскыр, он не сразу решился напасть на крепкого петуха. Он приник к стволу и с минуту оставался неподвижен, словно решая, — не убраться ли ему отсюда подобру-поздорову?
Голод пересилил страх. Тесно прижимаясь брюхом к шершавой коре, Аскыр пополз по стволу. Тело его вытянулось и сузилось. Движения стали гибкие, волнистые, как у змеи.
Когда глухарь очутился прямо под ним, Аскыр остановился. Его спина выгнулась горбом, задние лапы подобрались к передним. Он не видел глухаря и не смел выглянуть, — если птица увидит его раньше, чем он прыгнет, она успеет приготовиться к защите. Прыгать приходилось вслепую — на дух и на шорох. Передние и задние лапы Аскыра разом оторвались от ствола, и сейчас же навстречу ему снизу поднялась, гремя крыльями, широкая черная спина птицы. Аскыр вцепился в нее зубами и когтями передних лап. Задние лапы скользнули по тугому перу, и длинное тело зверька беспомощно закачалось в воздухе.
 
Перед глазами Аскыра мелькнули ветви, потом макушки кедров и свободный воздух.
Глухарь поднялся над лесом и стремительно понесся вниз под гору. Аскыр висел на нем.
Степан нашел под камнем пучок сухой травы. Сунул его под собранные в кучу ветви и зажег. Трава занялась, но мокрая хвоя только дымила.
— Плохое наше дело, Пестря! — вслух сказал Степан, трясясь от холода. — Не горит костер.
Он обернулся, но Пестри уже не было сзади него. Пес проголодался и отправился добывать себе хоть мышонка на завтрак.
Степан опустился на корточки и принялся раздувать затухающий огонек.
Шумное хлопанье крыльев над головой заставило его быстро взглянуть вверх. С горы, задевая крыльями макушки деревьев, прямо на него несся громадный глухарь. Над самой скалой птица ткнулась в одинокий кедр, перекувырнулась через голову и грохнулась оземь шагах в трех от охотника.
Оторопевший Степан увидал, как, треснувшись о крепкий корень, черный ком раздвоился. Один кусок забил судорожно крыльями по земле; другой, откатившись, остался лежать неподвижным клубком.
Прошло несколько секунд, прежде чем Степан разглядел на этом клубке густую черную шерсть, вытянутые вперед лапки и острую усатую мордочку соболя.
Соболь был весь вороной, и только на кончике левой передней лапы сияло узкое, белое пятно.
— Мать родная! — вскрикнул Степан. — Аскыр!
Он хотел встать. Но закоченевшие ноги не разогнулись. Степан ткнулся коленями в землю и упал на бок.
В то же мгновение Аскыр вскочил и понесся в кедрач. Отчаянный крик Степана только гнал его в спину.
Степан понял: одному ему не разыскать так глупо упущенной добычи. Он стал звать Пестрю, Но пес сам напал на чей-то след и лаем звал к себе хозяина. Теперь никакими силами не заставишь упрямого кобеля сойти с места.
Степан плюнул в сердцах, схватил ружье и побежал на лай.
Пестря караулил белку. Степан выстрелил в нее, по второпях промахнулся. Поспешно зарядил ружье, выстрелил во второй раз и с досадой подобрал дешевую добычу. Только тогда удалось взять Пестрю на привязь, отвести к скале и ткнуть носом в след Аскыра.
Пестря разом понял, что от него требуется. Он быстро побежал по следу, весело махая хвостом. Степан едва поспевал за ним.
Пробежав тайгой с полверсты, Аскыр почувствовал себя в безопасности. Только тогда вспомнил он, что голоден.
Разыскал мышиную норку под корнями и стал быстро разгребать землю носом и лапами.
Перепуганная мышь выскочила через другой вход и кинулась в траву. Но Аскыр заметил ее, в несколько прыжков настиг и схватил. Кругом было еще несколько норок. Аскыр стал переходить от одной к другой и скоро так ушел в слежку, что совсем забыл про недавнюю встречу с человеком.
Он опомнился только, когда сзади него послышалось шумное дыхание. Обернувшись, он увидал совсем близко от себя пеструю собачью морду.
Бежать было поздно. Аскыр сделал несколько длинных прыжков, вскочил на первое попавшееся дерево и живо вскарабкался на нижний его сук. Пестря был уже под ним и громко тявкал, давая знать хозяину, что зверь посажен на дерево.
Степан был близко. Он забыл о всякой осторожности, — в двадцати шагах от Пестри он высунулся из-за дерева, высматривая притаившегося зверька.
Аскыр сейчас же заметил охотника и сделал отчаянный прыжок. Он пронесся над головой Пестри, упал на согнутые лапы и широкими скачками помчался к чаще молодняка.
Пуля Степана, не задев его, шлепнула в землю. Сзади наседал Пестря.
Но до чащи было недалеко.
Аскыр прыгнул на молодое деревцо, перескочил на другое и стал быстро уходить от собаки. Молодняк был так густ, что Пестря едва пробивался в чаще за маленьким, узкотелым зверьком.
Скоро собака потеряла след.
Некоторое время еще она слепо плутала по чаще, стараясь снова где-нибудь перехватить след. Но в конце концов ей пришлось вернуться к хозяину с виновато опущенным хвостом.
Не могла же она остановить зверя, если тот уходил верхом. За что же хозяин вытянул ее по спине прутом?
Раздосадованный неудачей, Степан только через два часа повернул назад к стану. Его била лихорадка. Необходимо было хорошенько согреться у жаркой печурки и переодеться во всё сухое.
По дороге досада улеглась. Ведь счастье улыбнулось ему: драгоценный вороной соболь был найден. Нужно будет каждый день приходить на это место. В конце концов Аскыр непременно попадется опять ему на глаза. Тут ему поможет верный друг Пестря.
ДРУГ ПЕСТРЯ
Первая неудача только сильнее распалила Степана. Не в том дело, что шкурка Аскыра — это деньги, а на деньги можно махнуть в Москву. Нет, Степана разожгла неудача, и ему нужно было во что бы то ни стало добыть ловкого зверька. Два раза Степан оставался в дураках, нельзя же так и бросить!
Каждое утро он отправлялся к знакомой скале и спускал Пестрю разыскивать Аскыра. Он знал, что соболя без крайней надобности не уходят из тех участков тайги, где привыкли охотиться и прятаться от врагов.
Однако прошла неделя. Кержаки стали уже поговаривать о возвращении в деревню, а Пестря всё еще не мог напасть на след Аскыра.
Наконец Степану пришла в голову простая мысль: может быть, он не там ищет, где надо? Ведь Аскыр прилетел к скале на спине глухаря!
Глухарь прилетел сверху.
Значит, участок Аскыра где-то выше скалы. Там и надо его искать.
И это была верная мысль. Аскыр действительно вернулся в свой участок, высоко над скалой. Тут его никто не тревожил, и он спокойно прожил целую неделю.
Утром на восьмой день Аскыр услышал под горой знакомый лай. Время стояло голодное, соболь и днем выходил на охоту. Но, рыская по тайге, Аскыр то и дело поднимался передними лапами на пень, озирался, прислушивался и нюхал воздух.
К вечеру он почуял неладное: по его следам бежала собака. Аскыр не стал дожидаться, когда она покажется, и ударился в бегство.
 
Пестря уверенно бежал по следу. Он остановился только два раза. В первый раз там, где Аскыр поймал и растерзал неосторожно спустившуюся на снег белку. Тут Пестря живо размолол зубами недоеденные соболем крупные косточки.
Второй раз там, где Аскыр приостановился и оставил желтый след на снегу. Пестря тут задержался за тем же делом — таков уж собачий обычай.
Дальше след кружил по тайге и вдруг исчез в ломах — громадной куче палого леса.
Беспрерывно махая толстым хвостом, Пестря сунулся под лежащие лесины в одном, другом и третьем месте, но подлезть под них оказалось невозможно. Тогда он два раза обежал лома кругом, — не выходит ли где-нибудь след? След нигде не выходил.
С большим трудом Пестря взобрался на кучу сучковатых стволов, стал совать между ними нос, принюхиваться.
Конечно, соболь был здесь. Но попробуй-ка достать его оттуда!
Пестря залаял. На этот раз лай его был совсем особенный — с визгом и подвываньем. Так лают собаки от обиды и нетерпенья.
«Чего это он скулит?» — подумал Степан, идя на голос друга.
Подойдя к ломам на выстрел, он долго не мог взять в толк, куда же посадил пес зверя? Только когда Пестря несколько раз ткнул морду в кучу стволов, Степану стало, наконец, ясно, что соболь под ними.
Куча была громадная. Охотнику ничего не оставалось, как только ждать, когда Аскыр выйдет из своего убежища.
Был уже вечер. Степан решил не ходить на стан и просидеть тут хоть целую ночь.
— Ладно, — утешал он Пестрю. — Жрать захочет, так сам выйдет. Утром по следу его опять разыщешь.
Степан отошел от ломов, подозвал кобеля и уселся на пенек.
Прошел час.
Вечер был холодный и тихий. Начинало уже темнеть. Высоко над кедрами черной точкой кружил ворон и глухо каркал. Становилось жутко в тайге.
Степан еще раз, на всякий случай, обошел с Пестрей лома, — не вышел ли соболь? На снегу нигде не было заметно следов.
Тогда Степан выбрал местечко подальше от ломов и развел костер под широким кедром.
— Ладно уж, спи до утра, — сказал он Пестре. — Утром наверняка его накроем с тобой, — некуда ему от нас податься.
Самому лечь не удалось, — снег кругом, замерзнешь в одном шабуре. Степан подремывал, прислонившись спиной к кедру. Как только костер потухал, Степана начинало знобить. Он просыпался и подбрасывал хворосту.
К полуночи пошел снег.
«Беда, если скоро не пройдет, — сквозь сон подумал Степан. — Занесет следы, потом ищи-свищи!..»
…Вдруг Степан проснулся. Смутно почуял опасность, схватил ружье.
Костер чуть только дымился. Густо падал над ним мягкий снег. Кругом было темно, как в погребе.
Степан пялил глаза в темноту. Легкий мороз шевелился в спине.
«Ббых!» — явственно послышалось из темноты. «Бых! бых!» — доносились мягкие звуки с других сторон, словно чьи-то тяжелые лапы с размаху ступали в снег.
И вдруг отчетливо и сухо треснул сучок.
Шапка зашевелилась на голове у Степана.
Вспомнились рассказы кержаков про лешего.
«Хозяин ходит, — с ужасом подумал Степан. — Выйдет — помру…»
«Бых!» — опять глухо и мягко послышалось вблизи, а далеко где-то слабо треснул сучок.
«А может, медведь?..»
Тут Степан вспомнил, как кружил и каркал над тайгой ворон.
«Так и есть, медведь, — решил Степан. — Где ворон кружит, там и медведь. Один без другого в тайге не живет. Кержаки говорили, они знают».
Степан быстро стал кидать хворост в костер. Огонь затрещал, разгораясь.
Шомпольное ружье Степана было заряжено маленькой пулькой — на соболя. Да и ружьишко-то мелкокалиберное. Пальнешь — только раздразнишь зверюгу.
Нож надежнее. Это уж в последнюю минуту, если не побоится огня, нагрянет.
— Пестря!.. Пестря, ишь дрыхнет! Вставай! Степан ткнул кобеля ногой, — слушай, знай! Пестря вскочил, сел на задние лапы, виновато вильнул хвостом. Он внимательно поглядел в темноту.
«Ббых!» — донеслось оттуда.
Острые уши Пестри задвигались. Он втянул в себя воздух носом. Опять послушал, склонив голову набок. И вдруг, высунув розовой стружкой язык, сладко зевнул.
Степан шумно перевел дыхание.
— Никого? — спросил он.
Пес весело ударил несколько раз хвостом по земле.
«Бых!»
В это время рыхлый ком снега сорвался с ветки кедра и упал к самым ногам Степана с тупым мягким звуком. «Бых!»
— Тьфу ты пропасть!
Всё же остаток ночи Степан не решался задремать. То и дело подбрасывал хворост и следил, как падают легкие хлопья снега и, не. долетев до огня пропадают в воздухе.
Когда, наконец, рассвело, Степан увидел, что лома густо засыпаны снегом. Пестря равнодушно обошел их с хозяином.
Ночью Аскыр ушел из ломов. Куда он направился, нельзя было сказать. Снег продолжал падать и заносил следы. В снегопад Пестря ничего не мог поделать.
Степан кликнул собаку и вернулся на стан.
Кержаки все были в сборе. Степан узнал от них, что на камнях в реке стало уже намерзать. Через день решено было тронуться к дому.
На поимку Аскыра Степану остался один день. А снег падал и падал, и казалось — конца ему не будет.
До света Степан был уже на ногах.
Ночью снег перестал, но за целые сутки его нападало столько, что без лыж с трудом можно было подвигаться по тайге. Поэтому Степан пришел на место уже за полдень.
— Ну, брат, — сказал он Пестре, — теперь выручай! — И спустил кобеля с привязи.
Пестря исчез за деревьями.
Чтобы не утомить себя лишней ходьбой, Степан сел на пенек и стал ждать, когда пес подаст голос.
Прошло с полчаса.
От нечего делать Степан стал глядеть между вершинами деревьев на небо. Небо было серое. Прямо над Степаном, между макушками двух кедров, мутно, без блеску, горел желтый круг солнца.
Степан посмотрел в сторону. Там, между двумя другими вершинами, горело такое же мутное солнце.
«Откуда их два? — удивился Степан. — Надо поглядеть…» Он выбрал место, где деревья не закрывали от него небо. И тут увидал сразу три тусклых солнечных круга, на небольшом расстоянии один от другого. Нельзя было понять, какое из них — настоящее солнышко, которое — пасолнца.
«К чему бы такое? — подумал Степан. В этом диком краю он то и дело натыкался на небывальщину и становился суеверен. — Верно, дурная примета. Не будет удачи в охоте».
Далеко вверх по склону горы затявкал Пестря. Степан сейчас же забыл о солнцах и быстро, как только позволял снег, пошел на голос.
Пестря сидел под старым высохшим кедром. Степан сразу заметил большое черное дупло в стволе дерева.
«Ну, теперь — мой! — радостно подумал он. — В два счета оттуда выживу».
Он живо проковырял ножом небольшую дырку в гнилом стволе, запихал в нее несколько свежих веток, сунул туда же смолья и зажег его. Дым потянуло вверх по стволу, как в трубу.
Степан с ружьем наготове стоял под деревом так, чтобы ему было видно, как Аскыр покажется из дупла.
Немного ниже дупла к сухому кедру прислонилось другое, сломленное бурей дерево. Степан рассчитал, что соболь непременно захочет сбежать, когда дым выгонит его из дерева. Тут-то и надо поспеть всадить в него пулю.
Из дупла показался легкий дымок. Аскыр не выскакивал.
Дым повалил из дупла кругами.
«Как бы не опалился, — тревожно подумал Степан — сгорит заживо — и прибыли никакой».
Аскыр не показывался.
Случайно скользнув глазами по стволу прислонившегося дерева, Степан неожиданно заметил узкую двойную дорожку на покрывавшем ствол снегу. Степан всмотрелся.
Это была соболиная сбежка-следок. Она вела сверху вниз. Ясно было, что Аскыр удрал из дупла еще до прихода охотника. Из дупла высунулся красный язык пламени. Но Степану было уже всё равно, — сгори хоть весь кедр! — он и не подумал тушить огонь.
— Дурак ты, Пестря! — выругал он кобеля. — Проморгал зверя… Иди, чухай здесь!
Пестря рванул с места и, уткнув нос в землю, быстро повел по следу. Степан, увязая в снегу, поспешил за ним.
Пестря вел в гору. Кедрач кругом становился всё ниже и ниже.
Когда Степан совсем выбрался из тайги, он увидел вдали на склоне горы Пестрю. Пес с лаем гнал перед собой черного зверька. Оба скачками поднимались вверх по крутому склону — Аскыр далеко впереди Пестри.
Грузному кобелю было не угнаться по рыхлому снегу за легким зверьком. Стрелять тоже нельзя было — далеко.
Степан видел, как зверек юркнул в одно из бесчисленных темных отверстий громадной каменной россыпи. Через минуту под ней заметался Пестря, прыгнул на один из камней, сорвался в снег, поднялся, поглядел вниз на хозяина и жалобно заскулил.
Добравшись до него, Степан оглядел россыпь.
Над ним по крутому склону горы широко раскинулись камни разного вида и величины. Камни и обломки скал, в диком беспорядке громоздясь друг на друга, острыми черными углами торчали из-под снега.
Казалось, тяжелый каменный поток вдруг задержался тут, падая с вершины.
Высоко над россыпью сиял навсегда покрытый блестящим снегом белок.
Степан безнадежно махнул рукой.
— Чего уж скулить тут! — зло сказал он Пестре. — Табак дело!
Он поднял камень и кинул его в каменную кучу.
— Теперь его оттуда не выкуришь!
Степан взял собаку на привязь и зашагал вниз, к стану.
сон и явь.
Он застал кержаков на стане, хоть вернулся задолго до потемков. Все трое были заметно встревожены и торопливо готовились к отплытию.
— Чего больно заспешили? — спросил Степан Рыжего.
— Неприметлив же ты, паря, — досадливо отозвался кержак, — утресь солнышко в рукавицах вышло!
— Ну? — добивался Степан, вспомнив, что и в самом деле видал на небе пасолнца.
— Вот те и ну! К морозу это.
«А хоть бы и так, — подумал Степан про себя, — чего же горячку-то пороть?»
Но спорить с кержаками не стал. Теперь ему было всё равно, теперь хоть ночью в путь.
Ни свет ни заря спустили лодки на воду, снесли в них поклажу, посадили собак и тронулись.
Вниз по течению лодки неслись быстро. Стремглав убегали назад скалы, берега, уже затянутые тонким ледком, тайга. Охотники подгребали еще для скорости широкими веслами — лопашнями.
Степан вспоминал знакомые места, — только теперь они мчались мимо него как во сне.
Кержаки не хотели даже остановиться полдничать.
«Им что? — сердито думал про себя Степан, сидя на корме и управляя лопашней. — У каждого по пятку соболей добыто». И он снова вспоминал вороного Аскыра и скрывшую его каменную россыпь.
— Поглядывай! — предостерег Рыжий, сидевший впереди.
Лодка заплясала па коротких волнах переката.
Степан, очнувшись, сделал разом слишком сильное движение. Лопашня выскочила из воды, он потерял опору и полетел грудью на дно лодки.
Быстрые удары волны посыпались в борта, корму и нос, лодка щепкой закружилась в водовороте. Рыжий со всей силой налег на лопашни.
— Имайся! — крикнул он.
Степан успел уже подняться на ноги. Он увидал, что лодку мчит прямо на каменистую косу кормой вперед. Дно затарахтело по дресве — мелким камешкам.
Степан спрыгнул в ледяную воду и, обеими руками схватившись за борт, не дал лодке разбиться о камни.
Кержаки заругались во все голоса.
Когда лодку вытащили на косу, оказалось, что дресвой распороло ей дно. Пришлось заделывать течь. Это заняло много времени. Артель тут на косе и заночевала.
А утром Степан с трудом узнал реку. Все ямы в ней забило мелким льдом — шугой. Лед вырос от берегов, оставив свободной только узкую полосу посредине.
— Теперь намнем горбяжку! — сердито сказал Ипат.
И правда, несмотря на сильный мороз, охотники попотели, пока им удалось оттащить лодку берегом до места, где можно было столкнуть ее в воду. Опять замелькали, убегая назад, скалы и камни, ледяные берега, темные стены тайги.
К вечеру на второй день артель благополучно добралась до своей деревни.
После двух месяцев в безлюдной тайге маленькая кержацкая деревушка показалась Степану бойким городом. Да и шум в ней стоял необычайный.
Началось с того, что к Ипату пришел уже поджидавший охотников скупщик. За ним в просторную Ипатову избу набилось полно народу. Скупщик приехал из города, и каждому хотелось его послушать.
Пришел и Степан. Хозяин объявил ему, что рассчитаются они с ним весною, когда кончится охота, а пока отдал ему на руки обоих соболей. Степан решил сейчас же продать их скупщику. Скупщик был мастер рассказывать. Человек бывалый. Упершись глазами в его бритое лицо, таежный люд слушал про чудеса больших городов. Скупщик врал, привирал и даже говорил правду. Только всё у него шло гладко, — так что не знаешь, чему верить, чему нет. И будто люди по воздуху летают, и под водой ездят. И будто есть машина, что сама за тебя богу молится.
А промежду прочим нынче мехов никто в городе не носит. Все на вате ходят, а уж на соболя и совсем спроса нет, дешевле собаки. А вот пороху и свинцу и вовсе не достать, — война, весь повыстреляли. Потому цена на них, как на золото, и то из-под полы. А покупает он шкурки больше для баловства, по привычке. Пусть лежат до времени. Вороного соболя еще, пожалуй, с рук спихнуть можно, с горем пополам…
Степан слушал его развесив уши.
«Я не я буду, — клялся он самому себе, если в зимовку же не добуду Аскыра. А там — в Москву».
К вечеру народ разошелся по домам. В Ипатовой избе остались только охотники и скупщик. Теперь кержакам пришла очередь туман наводить.
Говорил больше Ипат. Он жаловался, что соболя нынче мало стало, обловился весь, хорошего так и совсем не осталось.
Скупщик то и дело гонял мальчонка к себе за водкой. Говорили, будто у скупщика с собой привезены целые тюки товара — мануфактуры, провианту охотничьего, крепкого вина.
Сидели, выпивали, говорили о том, о сем, когда Ипат, словно нехотя, принес из потайного места самую плохую из шкурок.
Начался торг.
Десятки раз брали шкурку, отхлопывали, легонько растягивали ее, повертывали так и сяк, — расценивали доброту пышного меха.
Степан сидел и только глазами хлопал. Он никак не мог взять в толк, кто кого хитрее. Говорил Ипат, выходило — цены этой бусенькой шкурке нет. Скупщик начинал говорить, — тоже веришь, что и брать-то эту дешевку не стоит: провоза не оправдаешь.
 
Рюмка за рюмкой, слово за слово; притащили Рыжий с Рябым по шкурке. Осмелел и Степан, — тоже принес своего «хвоста».
Скупщик и тут уперся, — это, мол, всё заваль, а нет ли получше чего? Охотники клялись, что весь товар налицо представили.
Долго спорили, выпивали, опять спорили. Наконец сошлись в цене, за все четыре шкурки. Ударили по рукам. Еще выпили; тут вдруг Ипат еще соболей тащит. И опять начался торг: спор, ругань. Стали назначать новые цены.
Напоследки Ипат вынес темную «головку», и вот тут-то и началось самое дело.
Только под утро шкурки были рассмотрены, расценены и проданы. У Степана в голове гудело от выпитого вина. Скупщик что-то записывал в пузатенькую книжку, давал охотникам подписывать. Кержаки куражились, хвастали — какие, дескать, они лихие промышленники, лезли целоваться со скупщиком. А Степан всё твердил заплетающимся языком:
— Меня, братцы, увольте, я счетов-расчетов ваших ничего не понимаю. Я, братцы, в Москву уеду.
Он получил от скупщика три затертых, сложенных вдвое бумажки, грузную плитку свинцу и какую-то пеструю материю. Помнит только Степан, что был очень доволен выручкой.
А на следующий день пошла гульба по всей деревне.
Три дня гуляли удалые охотники, гоняли на тройках с ширкунцами,[25] горланили песни. На четвертый день проспались и взялись за работу.
Степан работал на хозяина. Молотил хлеб, запасал дров на зиму. Возил скотине сено. Денег после гульбы у него не осталось. Да он и не тужил о них: лишь бы Аскыра добыть, Аскыр всё покроет.
В работе Степан и не заметил, как пролетел месяц. И вот — снова тайга.
Артель заходила в тайгу на лыжах. Груз охотники тащили за собой на длинных с узкими полозьями санях — нартах. Трудный заход по бурной, порожистой горной реке на лодке показался теперь Степану пустяком, после нартового захода.
Стоял тридцатиградусный мороз. Дыхание застывало на усах, сморажнвало бороду, вязало рот. Лыжи царапали твердый наст и звонко визжали.
Первые часы, пока артель подвигалась по ровной дороге, Степан шел легко. Пятнадцатипудовые нарты не казались ему тяжелыми. Потяг, привязанный к крошням — кожаному вьючному седлу, — не резал плеч.
Но когда артель свернула с наезженной дороги и пошла целиной, Степан стал сдавать. То и дело на пути попадались ухабы, и надо было умело управлять оглобелькой, чтобы нарты не налетели на торчащий из-под снега пень или сук.
— Однако, паря, спотыклив ты! — смеялись над Степаном кержаки.
А он, раскрыв рот, как рыба, выброшенная из воды, с трудом поднимался с земли и принимался поднимать перевернувшуюся нарту.
Тяжелей всего было идти передовым. Приходилось ощупывать ненадежные места тычком — узким веслом, и проминать в снегу дорогу для нарт.
К концу первого дня Степан почувствовал, что совсем выбился из сил. Еще час хода — и он упадет, как загнанная лошадь. Но тут кержаки, уж и сами выдохшиеся, сделали привал. Степан заснул у костра, как в воду канул. Это был первый день, что он ни разу не вспомнил о Москве.
Не вспомнил о ней Степан и следующие пять дней, пока измученные охотники не подошли к Кабарочьим Вострякам.
Тут они снова разбили стан и целые сутки отдыхали, греясь у печурки в палатке.
СТАЛЬНЫЕ ЧЕЛЮСТИ
Больше месяца Аскыр не замечал в тайге следов человека. Он осмелел понемногу и стал всё дальше и дальше отходить от россыпи.
Случилось так, что в это время в его владениях, на склоне горы, появился рыжий таежный хорек — колонок. Верно, он загнездился здесь в те дни, когда хозяин дрожал от страха в каменной россыпи и не решался отойти от своей крепости. Когда Аскыр впервые встретился с колонком, хорек не признал его за хозяина, не подумал даже бежать, а смело вступил с ним в драку.
Колонок был серьезный противник. Ростом и силой он был даже покрепче Аскыра. Оба зверька то и дело сталкивались в тайге и дрались насмерть. Кому-нибудь надо было одолеть.
В одну из лунных морозных ночей Аскыр нашел свежий след колонка и крадучись побежал по нему. Нужно было напасть на врага врасплох, — тогда он побежит, и останется только гнать и гнать его дальше.
Аскыр мелкими прыжками бежал по следу. Дважды пришлось ему пересечь две рядом лежащие полосы, непрерывные и широкие, как следы двух громадных змей. Аскыр не знал, что это за полосы. От них шел терпкий запах шкуры незнакомого ему животного.
В другое время Аскыр непременно постарался бы узнать, чей это след. Но сейчас ему было не до того, — нужно было покончить с колонком. А когда он проследил след хорька до конца, он натолкнулся на такое, что сразу у него из головы выбило всякую память о двух таинственных полосах.
След колонка обрывался на чистом месте, и вот тут-то чуткий нос Аскыра разобрал сразу два отдельных запаха: запах колонка, верней, его крови, и душный запах большой таежной кошки — рыси. От этих запахов длинная шерсть поднялась на спине Аскыра. Он глянул выпученными глазами и вот что увидел: две стальные челюсти торчали из снега и острыми зубами держали задние ноги колонка. А колонка не было — одни ноги. Где сам колонок, — Аскыр сразу понял. Недаром пахло рысью. Рысь была хорошо известна Аскыру. Не один раз за свою короткую жизнь ему пришлось бросать пойманную добычу и спасаться бегством от этого большого хищника.
 
Одного удара тяжелой лапы таежной кошки довольно, чтоб вышибить дух из Аскыра. Рысь была в тайге для соболя опасней волка, опаснее медведя. От нее не было спасенья ни на земле, ни на дереве. Одно только: забиться в лазейку, куда не пролезть ни толстой морде, ни широкой лапе с когтями.
Аскыр знал, что теперь она сидит где-нибудь поблизости, — и не стал медлить. Он юркнул в снег, прокопался под ним до деревьев и под их защитой пустился наутек. С этой ночи снова началась тревожная пора для Аскыра.
Куда бы он ни шел теперь, он всюду натыкался то на свежие следы рыси, то опять на две странные полосы с терпким запахом незнакомой шкуры. В разных местах. тайги, а иногда и в самой россыпи его нос ловил запах человека. И этот же запах Аскыр поймал и над двумя полосами в снегу.
Теперь он. еще больше напрягся.
Он насторожил чутье и слух. Он постоянно натыкался на опасный запах, и тревога его росла.
А Степан никак не мог взять в толк, отчего это Аскыр не идет в его капканы, что, как стальные челюсти, оскаливались из снега. Он ставил их больше всего под россыпью и в тайге, где рыскал Аскыр. Здесь он расставил десять из своих пятнадцати капканов. В нижней тайге четыре меховых соболя уже попались в его капкан, а ведь только пять капканов ставил Степан внизу, а вверху стояло десять, — и никак не взять было хитрого зверька.
Степан один бродил теперь по тайге. Пестри с ним не было. На зимовку артель не взяла с собой собак: они не могут преследовать добычу по глубокому снегу, чуть солнце распустит твердый поверхностный наст, — да и сами они могут угодить в капкан.
Зимой капканы были самым верным средством добыть соболя. Много времени и труда стоило устанавливать их так, чтобы чуткий зверь не почуял запаха человека. Зато уж умело прилаженный капкан редко оставался пустым.
Степан не сразу научился ставить капканы на следу. Но осторожный Аскыр научил его терпению и вниманию.
Теперь Степан стал тщательно выбирать места под россыпью, где скорее всего может пробежать Аскыр. Он пригляделся к сбежкам зверька так хорошо, что стал различать «одночетку» — где соболь шел шагом, «двучетку» — где он скакал галопом, «трехчетку» и “четырехчетку”- где он менял ногу и аллюр. Степан выбирал самые тесные места, где сходились десятки сбежек зверька.
Шага три не доходя до «тесного» места, Степан вырезал тычком кусок снега на тропке и осторожно откладывал его в сторону. Тычком же, чтобы не касаться снега руками, он углублял ямку и ставил в нее настороженный капкан. Потом сажал вынутый кусок на старое место и засыпал его рыхлым, пушистым снегом.
Казалось, нельзя было обнаружить так ловко скрытую под снегом ловушку.
Однако Аскыра не просто было обмануть.
Каждое утро Степан приходил осматривать расставленные капканы и по следам на снегу читал как по писаному всё, что случилось около них за ночь.
Вот глупый заяц осторожно пробирался по тайге, поглядывая по сторонам косыми глазами. Тихо ночью в тайге. Вот он подпрыгнул, помчался широкими пугливыми скачками, не разбирая пути. Видать, треснул сук, вспугнул косого. Гоп!
Метнулся заяц, утонули с размаху передние лапы в пушистом снегу — и прямо угодили в стальной рот. Долго бился заяц, весь снег кругом примял, пока не затих без сил.
Вот веселая белка беспечно спустилась с дерева на снег, чтобы живо перебежать по нему до другого дерева. Скачок — и щелк! Стальные тиски схватили темное тельце.
Вот осторожный колонок почуял на двойной полосе в снегу терпкий запах лошадиной шкуры, которой подбивают лыжи, чтобы не скользили с гор. Колонок пошел вдоль полосы, нашел конец ее, хотел перебежать по ровному, взрыхленному снегу — и щелк! Стальные челюсти, неожиданно выскочив из-под снега, сомкнулись у него на горле.
Не раз Степан находил захлопнувшийся капкан, а рядом с ним круглые следы крупного хищного зверя. Смелая рысь таскала у него из-под носа добычу, съедала ее тут же, где-нибудь рядышком на дереве.
А то раз нашел Степан в капкане соболя среди целого семейства жадных до падали воронов. Шкурку его пришлось бросить — от неё остались только жалкие клочья. Много добычи потратили мыши.
Один из капканов совсем исчез из снега, и Степан долго не мог обнаружить вора. Только забравшись глубоко в тайгу по следам рыси, он увидал свой капкан в снегу под кедрами. Тут он понял, что сильная кошка, попав лапой в капкан; потащила его с собой в чащу и там зубами и когтями оторвала его от своей окровавленной, искалеченной лапы.
Только Аскыр далеко обходил все подозрительные места, и капканы Степана, расставленные под каменной россыпью, по-прежнему оставались пусты.
Тогда охотник пустился на новую хитрость: он решил взять зверька лакомой приманкой. Авось польстится.
Аскыр выходил теперь из россыпи только с темнотой. Он осторожно пробирался в кедрач и там охотился. Но едва до него доносился запах человека, он, не раздумывая, скакал прочь и так каждый раз счастливо избегал опасности.
Всё шло благополучно, пока однажды ночью он не нашел в тайге мертвого рябчика. Рябчик лежал на нижней половине расколотого пополам обрубка дерева. Верхняя половина обрубка одним концом была приподнята над рябчиком легким колышком. Рябчик лежал как бы в деревянной пасти.
Аскыр, конечно, не подумал сразу броситься на добычу. Ведь птица была мертвая, улететь она не могла.
Аскыр потянул носом воздух. Человеком не пахло. Был, правда, запах незнакомой шкуры, где-то рядом, но такой слабый, что на него можно было не обращать внимания, — человек прошел здесь очень давно.
Всё же Аскыр не решился прыгнуть сразу. Он подкрался к рябчику, тихонько дернул его за крыло и отпрыгнул назад.
С треском хлопнула деревянная пасть, колышек отскочил, и тяжелая верхняя половина обрубка с размаху рухнула на нижнюю. Рябчик был сплюснут в лепешку.
А соболя давно уже и след простыл.
С этих пор Аскыр перестал доверять всему, чего хоть раз коснулся человек. Он обегал пни срубленных топором деревьев, длинным прыжком перескакивал лыжницу, обходил места, где охотникам случалось отдыхать на снегу. Теперь даже голод не мог пересилить его подозрительности.
Степан всё перепробовал. Расставлял свои лучшие капканы на сбежках под самой россыпью. Напрасно рубил плашки и ставил их с соблазнительной приманкой в тайге на соболиных поедах — в местах, где соболь кормится. Сколько он ни метал снастей, на какие хитрости ни изощрялся, чтобы обмануть зверька, — Аскыр не шел в ловушки.
Оставалось последнее средство: выпросить у кержаков обмёт — звероловную сеть. Обметом можно обтянуть всю россыпь кругом. Тут уж соболю некуда деваться: куда он ни бросится, — всюду попадет в сеть.
Артель уже подъедала свои съестные припасы. Обмет кержаки Степану уступили, но только на три дня: через три дня решено было двинуться из тайги. Назад в деревню на этот раз кержаки не собирались. Зачем терять время, если можно закупить всё необходимое на полдороге у Одноглазого? Пушнину в деревню пусть отвезет кто-нибудь один, — незачем всей артели тратить зря время.
Запасутся «провиантом» у Одноглазого и вернутся в тайгу до весны.
СЕТИ
Ночью Аскыр сделал вылазку из россыпи в тайгу за кормом. Он сейчас же почувствовал слабый запах человека. Аскыр повернул голову и опять понюхал. Тот же запах.
Аскыр обошел россыпь. Со всех сторон ее окружал опасный запах человека. Аскыр осторожно стал пробираться прочь от россыпи и наткнулся на веревки — сеть! Соболь бегал по всем направлениям, но сеть всюду преграждала ему путь. Недаром весь день перед тем где-то стучали и скрипели по снегу лыжи.
Назад в россыпь!
Всю ночь боролся Аскыр с голодом, а утром снова услышал шаги человека: сначала внизу, потом сбоку, потом наверху и с другой стороны. Человек обходил сеть.
Аскыр еще глубже забился под камни.
На следующую ночь голод стал невыносим. Он выгнал соболя из безопасного убежища и погнал за пищей.
 
На блестящем от луны снегу лежала пугающая клетчатая тень. В морозном воздухе стоял жуткий запах человека. Где-то на голом склоне соседней горы выли чикалки — красные горные волки. Если они спустятся сюда, то уже будет не до охоты, придется думать, как спасти свою шкуру. Надо скорей в тайгу.
Осторожно переступая лапками по клетчатой тени на снегу, Аскыр подошел к обмету. Верхняя тетива сети туго натянулась на вбитых в снег тычках. Тычки были наклонены на Аскыра. Обмет возвышался над снегом на полтора аршина. Соболь не мог перепрыгнуть через него, не мог и пробраться сквозь эту легкую натянутую стену, как не пробиться мухе сквозь тонкую паутину.
От верхней тетивы донизу сеть свисала свободно, на снегу ветерок вздувал ее пузом.
Что, если подрыться под нее?
Аскыр быстро стал работать лапами. Но твердый, плотно утоптанный человеческими ногами снег смерзся и не поддавался.
Аскыр побежал вдоль обмета. Обежал кругом россыпи. Снег всюду был так же утоптан.
Аскыр пробовал подбежать под обмет — ничего не выходило.
Вдруг Аскыр повернулся и побежал назад по кругу. Он вспомнил дерево у самого обмета.
Дерево стояло неподвижно, черное и громадное в свете полной луны. Только у корня его ствол был белый и блестел.
Аскыр подбежал к дереву и увидел: кора с него на целую сажень от земли была начисто ободрана.
По скользкому обнаженному стволу Аскыру было не взобраться. Когти его скользили по гладкому и крепкому дереву. Он срывался и падал в снег.
Налетел легкий ветерок. Черная тень дерева бесшумно задвигалась на снегу. С разлапистой ветки сорвался белый ком и грузно упал на обмет. Два ближних тычка качнулись, резким звоном загремели на них колокольчики.
Аскыр галопом помчался назад в россыпь и забился в первую попавшуюся дыру под камнем. В черной глубине под ним что-то зашуршало. Мимо Аскыра метнулся желтой полоской длинный и быстрый зверек и пропал в россыпи. Только по запаху соболь узнал маленького каменного хорька — желтотелого сусленика.
Аскыр не стал за ним гнаться. В глубине ямы он увидел добычу, брошенную струсившим суслеником. Аскыр скользнул вниз по покатому камню, упал в мягкое душистое сено и с остервенением стал рвать зубами еще теплое мясо.
Но не успел он покончить с едой, как услышал скрипучие шаги. Шел человек. Шаги остановились там, где стояло дерево близ обмета.
Аскыр услышал громкий вскрик. Он бросил еду и скользнул в сено.
Шаги опять заскрипели по снегу. Человек удалялся.
Аскыр спокойно кончил обед, отдохнул и только тогда внимательно обнюхался, чтобы узнать, куда попал.
Это была нора шадака — сеноставца. Отсюда шел ход еще глубже под землю, в спальню хозяина. Сам круглоухий куцехвостый хозяин был задушен суслеником, но съел его Аскыр.
Прежде Аскыр не забирался в эту часть россыпи. Тут были только крупные камни. Между ними широкие дыры. Аскыр стал лазать из дыры в дыру и нашел еще несколько сеновалов, что устроили круглоухие шадаки. Сами зверьки — толстые грызуны величиной с крысу — сидели в норках. Летом они натаскали в свои сеновалы целые копны сена, зимой просыпались и ели его.
Аскыр в одну ночь научился раскапывать их норки и доставать сонных шадаков. Теперь никакая осада не была ему страшна: в россыпи была целая колония шадаков, и пищи ему хватило бы надолго.
Через двое суток Аскыр прислушался: шума снаружи не было. Он вышел и осмотрелся.
Обмета нет. Путь в тайгу снова свободен. Осада снята.
Охотники спустились на реку и шли по льду. С пустыми почти нартами идти было легко. На исходе второго дня, уже в сумерках, путники свернули в тайгу и сейчас же заметили огонек между темными стволами деревьев.
Залаяли собаки, замычала корова, и в морозном воздухе повеяло теплым человеческим жильем. Из большой пятистенной избы выскочил Одноглазый с длинным ружьем в руках. Но, опознав охотников, опустил ружье и с поклонами встретил гостей.
Еще с крыльца Степан услышал шум и громкую ругань в избе. В горнице сквозь ворвавшийся морозный пар он увидал широкоплечего человека необыкновенно высокого роста. Верзила размахивал длинными руками и сыпал крепкой таежной руганью.
— Кровь нашу сосешь, язви тя в душу! — кричал он, не обращая внимания на новоприбывших. И где это виданы такие цены?
— Ступай, ступай отселева! Сказано, не дам ни порошинки! — визгливо гнал его хозяин. Видно, у них заканчивался долгий спор.
— Кругом у меня в долгу, — объяснил он охотникам. — Принес два «хвоста», так и долг ему спиши, и пороху еще продай. Ты сперва должок, должок покрой, а там и разговор другой будет.
— Да коли зверя бить нечем стало! — гремел верзила. — Где же я напасусь на тебя, волчья твоя пасть ненасытная!
— По мне хоть пропади, хоть ограбь кого, а денежки подай!
Верзила поднял громадный кулачище и двинулся на хозяина.
— Держите его! — взвизгнул Одноглазый и отскочил за лавку.
Два дюжих работника, хлебавших за столом горячие щи, спокойно встали. Один из них мирно сказал:
— Ступай, паря, драться не дадим.
Верзила яростно плюнул в хозяина, подхватил стоящее в углу ружье и распахнул дверь.
— Соболятник тоже называется, тьфу! — плюнул хозяин. — Другому, верите ли, даром рад отдать, три года ждать буду, а с этого как с козла молока.
— Чем служить могу? — обратился он вдруг совсем другим тоном к охотникам. — Беседуйте. Поелозьте, милы гости, за горяченьким и балакать способнее! Угощайте, девки!
Только теперь Степан приметил в горнице еще трех женщин.
Пожилая, видно хозяйка, только кланялась, а девки заерзали по избе, застучали деревянными ложками и плошками, захихикали, зашептались.
Ипат степенно объяснил хозяину, что от него требуется охотникам.
— Отпущу, отпущу, всего отпущу! — масленым голосом завилял Одноглазый. — Уж будьте благонадежны, всё для вас найдется.
Работники кончили ужин и ушли в боковушку спать. Кержаки похлебали щей и сразу же приступили к делу. Ипат рассказал хозяину, сколько и какого запасу и провианту требуется.
— Однако спешить-то, милые гости, некуда, — уговаривал Одноглазый. — С недельку погостите, а там и сговоримся.
— Некогда нам валандаться, Нефёдыч, — настаивал Ипат. — И то в деревню не пошли, к тебе завернули. Тащи-ка запас. Сторгуемся — и дело с концом. А утром в дорогу.
Еще поспорили, потом Одноглазый пошел будить работников. Принесли муки, сухарей, соли, принесли пороху. Одноглазый назначал цены, кержаки торговались, усовещивали, — очень несуразные деньги заламывал купец за товар.
— На запись ведь, — оправдывался Одноглазый. На запись оно всегда дороже.
— Зачем на запись, — поправил Ипат. — Соболя у нас с собой, сейчас тут и расплатимся. Доставаи-ка, Лука, крошни.
На шерстистом лице хозяина заблестел единственный глаз, когда рыжий Лука развязал крошни и достал собольи шкурки.
Хозяин сразу стал сговорчивее. Он стал горячо убеждать охотников продать ему всех соболей.
— Не могим, Нефёдыч, — твердо отрезал Ипат. — Скупщик у нас свой, сам знаешь. Однако уж на деревне поджидает нас. Брательник снесет ему, — кивнул он на Рябого.
Долго бился Одноглазый, уговаривал, но Ипата сломать не мог. Стали, наконец, запас торговать, — и за одного мехового соболя сторговали всё. Цена выходила громадная, но кержаки знали, на что идут, решив закупить у Одноглазого.
Утром на третий день тронулись: трое — назад, в тайгу, а Рябой — вниз по реке, в деревню. С ним Ипат уговорился так, что через десять дней он придет на стан.
Еще у самой избы нарта Степана наткнулась оголовкой на пенек и навалилась. Подымая ее, он увидал, что и Одноглазый вышел за ними из избы. На плече у него было длинноствольное ружье.
Вспомнил Степан, как рассказывали кержаки, что Одноглазый без промаху бьет белку в голову.
«А промыслом небось не занимается, — подумал Степан, — видать, скупщиком куда способнее деньгу зашибать!»
Одноглазый пропал за деревьями. Степан заторопился догонять товарищей.
В ТАЙГЕ
Степан привык к тайге.
Теперь он знал, что в тихой и будто пустой тайге птицы и зверя больше, чем людей в большом городе, только не всякий приметит, где рыщет, где прячется таежный зверь.
Следы на снегу, как длинные строчки букв на белой бумаге, многое разъясняли ему. Не раз приходилось возвращаться ему по собственному следу, находить на мягком снегу отпечатки круглых лап рыси или узкие следы красных горных волков. Он знал, что за каждым шагом человека неотступно следят из темной тайги десятки пар жадных и робких, злых и пугливых глаз. Он вспоминал непонятное ему прежде напутствие старика-хозяина: «В тайге ухо востро держи!»
И жуть приступала к Степану, когда он входил в тайгу.
«Держи ухо востро!» — думал Степан, когда тянул за товарищами свою тяжелую нарту по широкой белой глади замерзшей реки. На высоких скалистых берегах темнели крутые стены тайги. И как знать, чьи глаза глядят оттуда на путника?
Когда на второй день пути в сумерках артель дошла до Кабарочьих Востряков и свернула к стану, жуть еще усилилась. Степан вспомнил, как он любил посмеяться в родной деревне над теми, кто верил в чертей и домовых. А в этой проклятой тайге он сам начинал всего бояться, как только спускалась ночь.
На стане разожгли большой костер и при свете его разбили палатку. Обложенная камнями железная печурка давала ровное тепло. Степан разогрелся, обмяк и быстро заснул.
А утром Степану смешно было вспоминать свои ночные страхи. Солнце светило по-весеннему: было уже начало февраля. Степан весело шагал по тайге на лыжах, приглядывался к сбежкам, намечал места, где поставить капканы, и думал о том, что теперь, наконец, ему должен попасться заклятый Аскыр. По свежим взбежкам Степан убедился, что Аскыр не ушел, всё живет в россыпи и ходит в тайгу жировать. Степан спокойно вернулся на стан.
Весь следующий день он налаживал капканы. Он ворешил их заржавевшую сталь, вываривал в кипящем котле с пихтовыми щепками и корой, всё для того, чтобы отшибить от них запах человеческого пота.
На третий день он расставлял капканы в тайге под россыпью. Он решил не ловить соболей в других местах, пока Аскыр не будет у него в руках.
Капканы он ставил так тщательно, что провозился в тайге до вечера и на стан попал только с темнотой.
Тут опять его охватил страх.
Стоял сорокаградусный мороз. То и дело в тайге раздавался сухой треск лопающихся стволов.
Ночью мороз еще усилился.
Степан варил в печурке ужин, кержаки «оснимывали» шкурки добытых ими еще накануне соболей. Сухие выстрелы деревьев теперь то и дело раздавались кругом, напоминая редкую ружейную перестрелку.
Кержаки толковали между собою о качестве меха добытых соболей.
Степан невольно всё время прислушивался к громкому треску и думал, что от страшной тайги их отделяет только тонкое полотно палатки, а кержаки сидели так спокойно, точно были за каменными стенами городского дома.
Перестрелка замолкла.
Раздавались только ровные голоса охотников и плеск бурлящей воды в котелке.
— Сымай котел, — сказал Ипат Степану. — Хлебать станем.
За похлебкой кержаки припоминали таежные случаи.
— Мальчишкой я был, — рассказывал Рыжий, — еще вторую осень за соболями с отцом ходил, припас ему носил, годов двенадцать, однако, мне-ко было. На Туманчете в те поры дивно соболей водилось, а отец ловок был их добывать.
Вот и заночевали раз, шалашку из веток поставили, огонь внутри-то, две собаки, старая да молодая, рядом лежат. Старая, как стемнело, всё на сторону бросалась, да таково зло лаяла, — аккурат на человека.
Я всё уськал да уськал, а отец сидит у огня, не пошевелится, и мне запретил голос подавать. А молодая лежит, голову не подымает. Старая-то полаяла да тоже легла на край шалаша, на виду вся…
«Вот был бы Пестря, — подумал Степан. — С ним не так жутко. Он бы учуял, ежели что. Главное дело — знатьё».
Рыжий отправил в рот последнюю ложку похлебки и продолжал, ни на кого не глядя:
— Вдруг кто-то как пустит сук!
По боку старой собаке пришелся, — она и не визгнула, — так тут и дух вон. Половина-то сука обломилась, да в самый шалаш к огню залетела, а молодая в ноги нам забилась — не выходит.
Степан незаметно покосился на вход и подумал, что вот обогати его сейчас, — нипочем из палатки носу не высунет!
Груда углей в печурке догорала. Тихо-тихо было в палатке.
— Кто ж это ее? — спросил Степан.
— А поди знай. В тайге всякое бывает, — ответил Ипат.
КОНЕЦ ОХОТЫ
Долгая таежная зима кончилась.
Солнце с каждым днем раньше всходило по утрам и все неохотнее скрывалось по вечерам. Уже начинались весенние распары.[26] Снег рыхлел и таял сверху. Лед на реках заливали зеркальные наледи-лывы.[27] По ночам еще крепкий мороз застеклит лывы тонким звонким ледком, накроет рыхлый снег хрусткой корочкой наста. Но сам уж мороз не тот, что зимой; нет уже в нем той жесткой сухости, от которой колются в тайге лесины, как сахарные головы. По утрам серым пушком инея обрастают густохвойные ветви, и первые солнечные лучи легко проламывают тонкий ледок и хрупкий наст. Тайга просыпается, оживает.
Она не спешит. Еще пройдут месяцы, пока сойдет весь снег, потечет в деревьях живая кровь — их соки, пробьется из земли трава, прилетят из-за гор птицы. И всё же праздник уже наступает.
Солнечным утром налаживает свою нехитрую песенку веселая белощекая синица, пустит звонкую дробь по тайге лесной барабанщик-дятел, тонким свистом ответят ему из длинной хвои крошечные, как мухи, птички корольки.
А ночью носятся по снегу зайцы, шмыгают мелкие пушные зверьки, — им уже настало время гулять.
Аскыр весело встречал весну.
Он покинул холодную каменную россыпь, осторожно пробрался сквозь цепь спрятанных под снегом капканов и ушел в тайгу. Тут он скитался, ночуя где придется. По горам и падям рыскал в поисках добычи, никогда не пропуская случая подраться со встречным соболем.
Зверье в тайге точно перебесилось. Все обычные законы были забыты, все границы нарушены, каждый бегал где захочет, все беспрестанно меняли место. И стоило только соболю найти узкую тропинку, протоптанную в снегу другим соболем, как он забывал и охоту и драки и бежал по следам, пока не настигал соперника.
Так случилось и с Аскыром.
Он крался как-то за зайцем, и вдруг путь ему пересек следок другого соболя. Аскыр сразу забыл голод, забыл зайца и кинулся по следу.
Соболь пробегал тут много часов тому назад. Теперь он должен быть далеко отсюда. Но что для молодого, сильного Аскыра несколько часов гоньбы!
Легкими широкими скачками он мчался вперед и вперед. Тропка, колеся по тайге, поднималась всё выше в гору.
Хорошо знакомые места замелькали перед Аскыром, — чистый кедрач, где он не раз охотился, спускаясь из россыпи. Тут он знал все укромные уголки и мог разыскать соболюшку, куда бы она ни спряталась.
Но нет, — след вышел из кедрача, узкая тропка вилась, вилась по снежной равнине вверх. Солнце уже давно взошло над белком.
С каждым прыжком следок соболя пахнул всё крепче и крепче, — он близко.
«Дзенн!» — звякнули, выскакивая из-под снега, стальные челюсти. Высоко подскочило гибкое тело Аскыра и забилось, заметалось, захлестало по рыхлому снегу.
Кости обеих передних лап Аскыра были раздроблены на мелкие кусочки. Белая рукавичка на левой стала красной от крови. Он извивался от боли и силился вырвать лапы, бешено грызя холодную сталь зубами.
Всё напрасно: стальные тиски держали крепко. Он и не слышал, как сзади к нему подошел человек.
Рука в толстой варежке схватила его, сдавила грудь. Аскыр рванулся, зубы разжались, длинная судорога волнисто пробежала по густому меху, от головы к хвосту. Глаза погасли.
Аскыр затих.
— Готовый! — вслух сказал Степан.
Он еще не мог поверить, что Аскыр — драгоценный вороной соболь — был у него в руках.
Не везло ему последнее время. Четыре соболя попались к нему в капканы. Одного из них подрал ворон, другого изгрызли мыши, прежде чем нашел их Степан.
Ипат последнее время придирался к Степану. Он был не в духе: прошло уже три недели с тех пор, как вернулись от Одноглазого, а Рябой еще не пришел из деревни. Досаду свою Ипат срывал на Степане, заставляя его за Рябого расставлять и проверять его капканы, оставлял, сторожить стан. У Степана всё меньше времени было для своей охоты, — а значит, и меньше надежды поймать Аскыра.
И вот Аскыр у него в руках.
Теперь Степан богат, он может, наконец, вырваться из глубокого колодца ненавистных Саян и ехать в Москву. Хозяину он отдаст четырех соболей, добытых на зимовке, и двух теперь — на весновке — и будет в расчете с ним.
Он собрал все свои капканы и вернулся на стан.
Весна уже осилила зиму. Река взломала лед. Вода заиграла, пошла в яры, загудели шиверы. На быстрых, перекатах неведомо откуда появились нырцовые утки — пестрые гоголи, узконосые крохоли.
В тайге над не стаявшими еще снегами засвистели дрозды. Вылезли медведи из берлог, полосатые бурундучки зашныряли под деревьями. Пушные звери «подтерлись» — сменили пышные зимние шубки на жидкий летний мех.
На Кабарочьих Востряках застучали топоры — это охотники делали себе лодки. Весновка кончилась.
Охота была удачна. Разгоряченный весной, зверь слепо шел в ловушки. Одно только тревожило охотников: Рябой так и не вернулся из деревни.
Просмолили лодки, погрузились и тронулись.
Знакомый путь опять замелькал перед глазами Степана. Шестой раз за полгода развертывалась перед ним всё та же дорога, то играющая зыбью, то затянутая льдом и занесенная вязким снегом.
«Ну, хоть не даром попила моего поту, — думал Степан. — Будет чем вспомнить ее в Москве».
Бежали назад скалы, тайга, горы. А ему казалось, что он летит, летит вверх — вон из глубокого темного колодца.
На ночевку остановились засветло перед той шиверой, где он в первый раз увидал Одноглазого. Степан нарочно отошел от стана, чтобы поглядеть на те места, где его чуть не утащило в бурлящий поток.
У берега, под черной скалой, лежал еще глубокий снег. В одном месте его распалило, и что-то темное торчало из белой ямы.
Степан подошел ближе и увидал высунувшуюся из снега человеческую руку. Рука была оледенелая, и пальцы на ней скрючились.
Степан крикнул. Подошли Ипат с Рыжим. Втроем охотники живо раскопали руками и ногами снег — и вытащили труп.
Перед ними лежал мертвый Рябой. Затылок ему пробила пуля. Русые волосы побурели. Крошни, где лежали собольи шкурки, исчезли у него со спины.
— Вот оно что… — прошептал Ипат и нахмурился.
Когда подняли труп, чтобы отнести в лодку, Степан в последний раз обернулся на скалу. Ведь труп лежал лицом к реке. Значит, только со скалы могла его ударить в затылок пуля.
На черной скале никого не было. Торчал только куст можжевельника.
Страшная догадка мелькнула в голове у Степана: частенько, поди, следил тут с ружьем в руках Одноглазый. Много соболятников, нагруженных дорогими мехами, проходило торопливо под ним по этой дороге. Меткий глаз целился им в спину.
Степан рассказал Ипату, как привиделась ему осенью голова Одноглазого на скале.
Ипат молча выслушал и молча всю ночь просидел у костра. А утром поднялся на скалу и целый час там пропадал.
Когда он вернулся, они о чем-то долго шептались с Рыжим.
Потом охотники снова расселись по лодкам и к закату прибыли в свою деревню. Скоро в деревне узнали, что Одноглазый убит.
Тем же летом Степан продал вороного Аскыра и уехал с женой в Москву.
 
1926 г.

0 Comments

Оставить Комментарий

Яндекс.Метрика