Неудачники

Это было в дни осеннего пролета.
Задолго до рассвета я вышел к заливу, где всегда садились на жировку пролетные утки. Обычно тут стрелять приходилось по сидячим: залив клином вдавался в мелкий ельник, скрадывать птиц было удобно.
Теперь же картина изменилась. Осень была сухая, вода спала, кромка залива оказалась далеко от леса.
Я призадумался.
Когда посветлело, я увидел множество птиц. Вся поверхность воды была покрыта черными движущимися точками. На отмели копошились кряквы, чирки, широконоски, гоголи, нырки, свиязи, серухи. Я смотрел на птичий базар и не знал, как быть.
Чтобы приблизиться к уткам на выстрел, надо вылезать из ельника на заболоченную луговину, совершенно открытую, где земля чавкает под сапогом, а осенняя утка осторожна, далеко видит и слышит человека.
Я уже мало-помалу примирился с мыслью, что на этот раз из охоты ничего не выйдет, хотел повернуть к дому, но тут мое внимание привлекла лиса.
Она вышла из того же ельника, где я стоял, ползком передвигалась по мочажине к отмели — там, у самого берега, кишмя кишели жирные осенние утки. Птицы беззаботно рмились, окунали головки в воду и время от времени разговаривали о чем-то на своем птичьем языке.
Подберись к ним лиса на расстояние прыжка, она могла бы недурно позавтракать в это тихое осеннее утро.
Я смотрел на лису в полевой бинокль, и она была передо мной как на ладони. До чего же она ловко ползла! Острая мордочка плотно прижалась к земле, подогнутые и чуть откинутые в сторону лапы работали совершенно незаметно, пышный светло-серый хвост — лисья краса и гордость,— теперь ненужный, был вытянут прямо, волочился по лужам, по ржавой, мокрой траве.
И чем ближе лиса подползала к черте, с которой можно сделать бросок на добычу, тем изящнее, осторожнее становились ее движения.
Она подолгу замирала, вжималась в липкую холодную грязь, потом чуть-чуть подвигалась вперед ее рыжая голова с прижатыми ушами — и опять останавливалась.
Я ждал развязки, волновался и, признаюсь, немного завидовал лисе: она вот охотится, а я не могу, она-то свое возьмет, а я уйду с пустым ягдташем.
И все-таки птицы заметили ее. Она была в двух метрах, и когда стала собирать мускулы для прыжка, утки без крика и шума, словно выполняя чью-то шепотом произнесенную команду, отплыли от берега.
Лиса все поняла. Встала, презрительно фыркнула, отряхнулась от мокрети, вильнула грязным хвостом и попле¬лась к ельнику, откуда начался ее трудный, бесплодный скрад.
Я посмеялся над лисой, закурил трубку. Стало легче на душе: ежели мне сегодня не везет, то и у лисы не вышло. Вот и ладно, пусть здравствуют, размножаются утки.
Я покуривал и ждал, не будет ли еще чего потешного на заливе. Над лесом показалось солнце, лучи мягко позолотили воду, заметно потеплело. Утки снова приблизились к берегу, и лиса, отдохнув, опять поползла к ним.
Я насторожился. Вдруг ей теперь удастся, и она посмеется надо мной! И так горько стало от этой мысли, что я едва подавил желание попугать лису выстрелом.
Однако напрасны были мои страхи. Второй тур лиса закончила с тем же результатом, что и первый. Охота разожгла ее. Шесть раз повторила она ползок из ельника к заливу и, наконец поняв тщету изнуряющих усилий, встала на берегу во весь рост и начала брехать.
Голос у нее тонкий, визгливый, как у щенка, срывается порою на хрип. Лаять лиса не мастерица, до собаки ей далеко. Брехала же она злобно и мрачно. На кого? На уток, которые не хотели стать ее добычей? На горькую лисью судьбу? Этого не знаю. Но было смешно смотреть на лающую лису.
Ведь какой умный зверь, а попал впросак — и обиделся!

0 Comments

Оставить Комментарий

Яндекс.Метрика