Тяжелый день

Бывают же такие невезучие дни…
Я охотился в незнакомом лесу, лазы “зверя не были мною изучены. С этого, собственно, и начались неприятности. Будило выставлял двух беляков. Оба прошли стороной, без выстрела. Третий заяц наскочил в упор, я взял его на мушку, но… проклятая осечка!
А тут посыпал надоедливый осенний дождь. Я промок до нитки. Будило погнал кого-то, вышел из слуха и пропал надолго. Я звал его трубой, выстрелами. Не мог дозваться. Компас я оставил дома, и теперь потерял направление.
Начало смеркаться. Видимо, предстояла ночевка в лесу под дождем, на холодном ветру. У меня даже не было хлеба. Голодный, измученный, я брел наугад, проклиная тяжелый день.
Утром, идя на охоту, я проходил мимо лесной поляны, где одиноко чернел колхозный стог сена. Сейчас я думал о том, что хорошо бы выбраться к этому стогу и устроить ночлег. Стог был пределом моих мечтаний!
И главное — беспокоило отсутствие собаки. Дождь смывает следы. Будиле не найти меня. Ночью могут задрать его волки, которыми богат лес.
Внезапно мелькнули впереди огоньки деревни. Я встряхнулся, прибавил шагу. И тут произошло нечто совершенно забавное: из колхозного сарая вылезла матерая лиса-огневка с белой курицей в зубах, прыжками понеслась мне навстречу.
Я поднял ружье и, почти не видя мушки под дождем, выстрелил навскидку. Лиса плашмя растянулась в борозде озимого поля.
Я стал укладывать огневку и курицу в ягдташ. Позади” кто-то зашлепал по лужам. Оглянулся: Будило. Вот уж радость на радость!
Пес обрадовался не меньше моего. Обнюхивал лису, возбужденно фыркал, прыгал на грудь, лизал мои руки, лицо. Он весь был в грязи, как черт, измазал меня, но я все прощал ему. Попробуй сердиться, если тяжелый день обернулся праздником!
Минут через десять мы сидели в теплой избе. Под потолком сияла электрическая лампа в цветном абажуре. Был включен радиоприемник, шла передача из Москвы, изба наполнялась нежными звуками романса Чайковского. Тут было все, как в доброй городской квартире.
На столе шумел самовар, на керосинке шипела яичница-глазунья. Для Будилы я купил горшок простокваши, краюху ржаного хлеба.
В избу собирался народ. Председатель колхоза, невысокий подвижной человек, дружески тряс мою руку.
— Вы же сами не знаете, какое благо сделали! — говорил он.— Огневка у нас за лето до полусотни леггорнов уворовала. И до чего ж хитра! То стену подроет, то доску отдерет. Уму непостижимо, что за зверь! Устеречь кур не могли. Как хорошо, что вас непогодь в деревню пригнала!
Колхозники завели речь о волках. Звери дерут скот. Не могу ли попугать волков? Я обещал приехать и устроить облаву.
Председатель вздохнул.
— Даже смешно получается. Электричество провели, радио у всех, живем на широкую ногу, а со зверем управиться не можем, руки не доходят. Есть на примете два паренька. Помогу им ружья купить. Вы бы про инструктировали ребят насчет охоты. Останьтесь на денек.
Я и на это согласился. Было такое настроение, что я ни в чем никому не мог отказать.
Мы поужинали. Люди стали расходиться по домам. Я докуривал перед сном трубку. Ноги, натруженные за день, сладко ныли, а на душе было легко. И казалось, ничего неприятного не было в тот день ни осечки, ни зайцев, прошмыгнувших мимо, ни проливного дождя, ни страхов за Будилу, ни бесплодных скитании.
Будило управился с простоквашей и краюхой, полез ко мне, значительно вильнул хвостом. На его языке это значит: «Жизнь хороша, хозяин!». И я, улыбаясь, сказал:
— Хороша!

Яндекс.Метрика