Утята

Кряква вела своих маленьких детей из высохшего болота к заливу реки. На моих глазах утку схватил ястреб.
Утята были совсем крошки. Казалось, они погибнут без матери. Я собрал их в шляпу, принес домой.
Двор у меня крытый, скота нет, и малышам жилось привольно. Они сперва дичились немного, забивались в темные углы, а корм ели вполне исправно, охотно купались в корыте, куда каждый день наливалась свежая вода.
Одного малыша поцарапал соседский кот, вывернул ему лапку. Утенок выжил, оставшись хромоножкой. Пока я лечил его, делал перевязки и припарки, он сильно привязался ко мне, стал более ручным, чем другие утята.
Они подрастали, становились настоящими прожорами: Ели кашу, рубленую картошку, салат, рыбу, лягушек, редиску, червяков и улиток. Только давай!
В доме завелся еще один питомец — лисенок. Лисы с птицей дружбу не водят. Как быть с утятами?
Я, не долго думая, подарил малышей колхозной птицеферме. Там были утята одного возраста с моими, и мне казалось — дикари найдут в одной из домашних уток добрую мамашу, вольются в какой-нибудь выводок.
Но все случилось по-другому. Пришла ко мне птичница Марья Даниловна и сказала:
— Морока с твоими дикарями! Я к ним с лаской, а они нос набок! И все норовят попрятаться. В воду нырнут, в крапиву забьются. Тем и занимаюсь, что разыскиваю.
Они ведь в книге записаны, пропадут я за них отвечай. Забирай, пожалуйста, обратно или выкинь на болото.
Мы поспорили с Даниловйой. Упрямая женщина твердо стояла на своем. Я сдался. Утята окончательно поселились на моем дворе. К счастью, лисенок их не трогал.
В конце июля питомцы взматерели. Стали пробовать крылья. Летали по двору, над садом., уносились на колхозный прудок, к вечеру аккуратно возвращались домой. Они уже не шипели, а крякали, как старые утки.
Я выходил на крыльцо, кричал «ути-ути», и весь выводок проворно бежал ко мне, возился у корыта, хватал пищу. Кряквы вели себя почти как домашние. Я брал их на руки, сажал к себе на плечо. Но я обольщался напрасно.
Все-таки они улетели. Даже хромоножка не осталась на дворе…
В ту осень я не мог стрелять уток на озерах. Вскинешь ружье, и вдруг подумается, что это они, мои питомцы, и рука онемеет.
В конце октября подморозило. Повалил снег, подул холодный ветер. Я колол на дворе сосновые чурки. Сквозь шум ветра засвистели чьи-то крылья, раздалось «кря-кря».
От неожиданности я уронил топор. На двор плавно опустились восемь крякуш. Это были мои, в полном составе. И даже милая хромоножка ковыляла среди выводка.
— Здравствуйте, ути-ути! — говорил я, приветствуя гостей. — Рад вас видеть, желанные!
«Кря-кря,— хором отозвались они.— Непогода застигла. Не откажи в ночлеге».
Я задал им корму, и они, по старой привычке, с аппетитом поужинали из корыта. Прямо удивительно это было: будто с прогулки вернулись! Смело бродят по двору, цапают песок, по-хозяйски шипят на лисенка Рыжика, когда он пытается с ними поиграть.
Всю ночь птицы разговаривали. Может, обсуждали, как быть: зимовать на дворе или лететь на юг, куда зовет родовой инстинкт?
Дочь хотела прирезать уток. Был день ее рождения, на вечер она пригласила подруг, и ей вздумалось приготовить жаркое из утятины. Я возмутился.
— Старческий, гуманизм! — сказала дочь.— Хочешь
сделать подарок египтянам? Как благородно!
Пожалуй, все было верно насчет египтян. Миллионы птиц, рожденных и вскормленных в наших просторах,
летят зимовать за рубежи. Не заботясь об отстреле водоплавающих, мы ежегодно теряем тысячи тоня великолепного птичьего мяса.
Конечно же, мои питомцы тоже могут попасть на стол к южным соседям. Дочь права. Я заколебался, но устоял против соблазна. Если упускаются за границу миллионы наших диких птиц, то какое значение имеют мои восемь уток? Захотят — пусть отправляются… Пожелают у меня добровольно зимовать — милости прошу.
Утром потеплело. Ветер затих. Мягко грело осеннее солнце. Я накормил гостей, открыл ворота. Утки подошли к подворотне, задумались. Они думали долго. Потом начался разговор. Волнуясь, что-то крякала хромоножка. Ей возражали братья и сестры. Мне думается, хромоножка   предлагала  остаться,  другие  не соглашались.
Я стоял возле уток. Хромоножка подошла, долбанула клювом мой сапог и внушительно сказала: «Кря-кря! Что ж, хозяин, молчишь? Объясни, что незачем отсюда лететь. Может, послушаются тебя!»
Только я раскрыл рот, чтобы уговорить уток, они, словно подстегнутые, ринулись в воздух. Последней взлетела хромоножка.
«Кря-кря! Прощай, хозяин!»
— Счастливого пути, милые! — сказал я.— Будьте осторожны. Прилетайте будущей весной!
Было немножко грустно, а молодость застрахована от «старческого гуманизма». Дочь стояла рядом, смотрела на меня, и во взгляде ее было снисходительное сожаление.
 

Яндекс.Метрика